# Мой прекрасный МГУ

Комина Р. В.

## Р. В. КОМИНА. МОЙ ПРЕКРАСНЫЙ МГУ. Из записок ученого секретаря


> Из мыслей изгонять и снова призывать…

> А. Фет


I. ВПЕРВЫЕ, ВПЕРВЫЕ…

II. БУДНИ И ПРАЗДНИКИ

III. КОНЦЫ И НАЧАЛА

IV. УЧЕНЫЙ СЕКРЕТАРЬ. ЧТО ЭТО ТАКОЕ?

IV. ПРОЩАЙ, И ЕСЛИ НАВСЕГДА, ТО НАВСЕГДА ПРОЩАЙ!


I. ВПЕРВЫЕ, ВПЕРВЫЕ…


Страшно начинать мемуары. Ведь это – остановить живую жизнь воспоминаний, полных сиюминутными ассоциациями, теплом, дыханием движущегося времени в застывшем в своей единственности слове. Признаться себе и другим, что – вот он! – пришел возраст мемуарщика, простить, приукрасить себя, задеть близких и неблизких неизбежной неточностью и неполнотой подробностей. Назвать имена. Забыть имена. Но и – надо спешить. Успеть вообще. Успеть обратиться к живым участникам сюжета, ведь «иных уж нет»… Суметь почерпнуть в том, что вспомнится, силу держаться на плаву. И все же главное вот в чем: что я, вполне рядовая участница потока, свидетель снизу, помню, представляется мне безусловной ценностью для истории Московского университета 40–50-х годов, моего нежно любимого МГУ, со всеми его святынями, легендами, знаменитостями, парадоксами, странностями, пестрым потоком студенческих лиц и судеб, составивших позже (я уверена в этом) лучший человеческий слой гуманитарной интеллигенции своего поколения. И вообще, конечно, это субъективно, но лично для меня сразу же рядом со словом «МГУ» идут совсем немногие другие – «Москва», «Страна», «Россия», «Жизнь литературы». Вполне осознанно, в стиле своих мемуаров, иду вопреки сегодняшней моде, ценящей только обличительство и беспощадность, ибо где и существовать стилю ретро, как не в мемуарах!

А потому – не любящие Москву и университет, не приемлющие молодежи послевоенных лет, закройте следующую страницу и отключитесь…


Первые строчки написаны, но… это все-таки не начало самих мемуаров («мумиары» – долго цитировали в нашей семье одного злобного ниспровергателя эренбурговских воспоминаний, как прочитывалось в контексте сочинения. Памфлет был жалкий, а словечко придумано забавное). Так с чего же начать? Где оно, самое начало начал моего знакомства с моим единственным здесь героем – Московским государственным имени Ломоносова? (Все ждали, а многие – опасались, что к 200-летию будет присвоено другое имя: ведь это Его (!) инициативе принадлежал или приписывался сверхграндиозный по тем временам проект строительства зданий на Ленинских горах, принятый в 49-м. Слава богу, помешал март пятьдесят третьего, и Ломоносов оказался неотменим). Впрочем, первые мои встречи с МГУ происходили вне всяких ассоциаций с Ленинскими горами, даже и с Воробьевыми горами, хотя «Былое и думы» были читаемы где-то в последних классах Златоустовской средней школы № 22, выдавшей мне аттестат отличника в июне 1944-го.

Конечно же, личными судьбами управляют только грандиозные события. Думать иначе – великая наивность! Не будь войны, особенно военных успехов в 44-м, а затем и Победы, школьных друзей – эвакуированных в Златоуст москвичей – Эльзы Варламовой, Веры Анохиной, Ляли Зусер, я скорей всего училась бы (настроившись примерно с 6-го класса стать учительницей, как моя мама) в Челябинском педагогическом. Или, в лучшем случае, – в Ленинградском Герценовском (его окончила к тому времени моя сестра – дочь отца от первого брака, с которой я впервые познакомилась в Ленинграде в 39-м году в короткой летней поездке). Мы заехали тогда дня на три и в Москву, абсолютно, кстати, меня не впечатлившую, разве что только обликом сына знакомых моей матери – светловолосого, стройного, быстрого, обаятельного, как-то по-своему изящно умевшего посадить на такси. Это был никогда раньше не виданный мной тип московского школьника конца 30-х, которого потом лучше других, наверное, изобразят Ю. Бондарев в Княжко, Б. Васильев и В. Кондратьев в своих мальчиках-лейтенантах. (Увы, после войны мне пришлось встретиться с этим моим светлым видением и я не узнала ни одной черты в оставшемся абсолютно здоровым, но потускневшем, отяжелевшем лейтенанте, погруженном в распаковывание многочисленных заграничных чемоданов и в нелюбовь к своей обывательнице-жене, воцарившейся в знакомом доме на Котельнической набережной). Нет, несмотря на впечатление от светловолосого «Княжко» перед войной, не возникало у меня мысли о Москве. Если бы не мои друзья, приехавшие на Урал.

Но как неприветливо встретила нас, первокурсников, Москва в октябре 44-го: темные улицы, холодные, временные, поначалу даже чужие общежития (Стромынка к приему студентов в 44-м году была не готова). Да и там, когда уже начало возникать ощущение обретенного пристанища, – серые от сырости стены, веревки для сушки белья, протянутые через всю длину комнат.

Ну, а первые москвичи? Какие они?

Кажется, первой москвичкой, приветливо и спокойно встретившей вас, робких провинциальных первокурсников, была Татьяна Никандровна – единственный секретарь ректора Ильи Саввича Галкина, державший в руках все оформление студентов всех факультетов, как был на весь МГУ единственный старый кассир, ежемесячно выдававший нам стипендию, единственный хранитель круглой университетской печати, брито-седой, болезненно полный, звучно, даже смачно (…х-х-х-ах!!) прихлопывавший ее на наши драгоценные документы – студбилеты, зачетки, ордера на общежитие, доверенности для получения посылок и денег из дома. Кстати, получив первую из таких бумажек – вызов в МГУ, да еще и с общежитием, из рук деревенского почтальона (вот оно, истинное «впервые»!) я буквально прыгала до потолка в старом деревенском доме моей тети Мани, где осталась в тот день домовничать (все другие ушли на покос).

Итак, это были первые москвичи… А кто же был вторым? Третьим? Четвертым? Наверное, вся наша так называемая вторая немецкая (по изучавшемуся языку) группа русского отделения, сколоченная, впрочем, большей частью из провинциалов (среди москвичей больше было изучавших в школе английский и французский языки. Например, Андрей Синявский оказался во французской). А может быть, вторым коллективным москвичом была не группа, а весь наш курс, собравшийся на первую лекцию Геннадия Николаевича Поспелова, и сам он с его своеобразным голосом, отчетливым, в котором сразу же различались интонации умно-ироничные, доброжелательные. Он стремился сразу сформулировать нам, чем искусство отличается от других форм идеологии – науки, права, политических идей. Вот уж о чем мы никогда в жизни не задумывались! Искусство – это искусство! (Как-то в школе на уроке химии на вопрос: «Что такое вода?» – моя одноклассница с обезоруживающей улыбкой ответила: «Вода – это… вода!»).

…Весь наш курс, вместе с зарубежниками и искусствоведами, умещался на общих лекциях в Коммунистической аудитории – праздничной, светлой и включающей всех в единую раму таким образом, что лица не заслоняются одно другим, а как бы соединяются в одну стереоскопическую живую фотографию. Высокие прически, модные в те времена причудливые шляпы. Кажется, первым из всех лиц запомнилось лицо Ирины Рихтер, зеркально похожей на Целиковскую (эталон красоты 40-х годов) и причесанной, разумеется, как в «Сердцах четырех». (Наша вторая немецкая, кроме темноглазой москвички Зои Зелентух, очень хорошенькой и модной, это оплошные школьные косички, шерстяные шапки и платки. Простоватость эта нисколько не помешала потом большей части группы стать очень даже неплохими филологами. Позднее, двенадцать лет спустя, в Перми, мне вспомнились наши первокурсницы сорок четвертого – и шапки, и платки, и косички. И тоже – у многих – судьбы хороших, профессиональных филологов. Хотя, как и в МГУ, судьбы разные).

В числе самых первых встреч и другие, похожие на эпизоды из довоенных фильмов. Например, на улицах. Вот в один из неуютных, невеселых дней иду по Стромынке от метро к общежитию. Навстречу трамвай. И с последней его ступеньки – обращенная лично ко мне такая веселая, сердечная улыбка солдатика, мальчика почти, наверное, внезапно получившего увольнительную и любящего в эти минуты весь мир. И мгновенно изменилось настроение: да не одна я в Москве, и не надо мне, как хотелось еще вчера, бежать из нее к маме, в мой город, где все такое родное, где меня любят. Это Москва мне улыбнулась интимно и ободряюще в трудную минуту.

И – еще раз такое же, где-то вскоре. Почему-то пустынная поздним утром улица Горького. Я иду на телеграф (за деньгами из дома, конечно), а навстречу… очень знакомый человек, широко улыбающийся именно мне, здоровающийся со мной! Автоматически поздоровавшись ответно и уже пройдя мимо него, я, наконец, осознаю: да это же Михаил Иванович Жаров! (Недавно был кадр по телевидению из киносъемки тех лет: Жаров идет по проходу трибун стадиона «Динамо» и сразу всем улыбается, как своим близким знакомым. Но ведь так оно и было – это любовно-близкое отношение к нему всех его зрителей нельзя было не прочесть на лицах и не ответить).

Минуты, секунды московского «впервые»…

А вот уже и целый сюжет. Я – растяпа от природы, и в тесном литературном кабинете, оставив свой студенческий портфель на время, обнаруживаю, что вместе с ним у меня украли все хлебные и продуктовые карточки на месяц. И комсомольский билет. Билет потом подбросили. А карточки – увы! И вот вся вторая немецкая группа, коротко обсудив ситуацию, по очереди кормит меня весь месяц на свои талоны. И еще навсегда памятное – наш секретарь, вернее, лаборант с латинской кафедры, ответственный за выдачу хлебных и продуктовых карточек, Алексей Иванович, персонаж точно из «Шинели» и из «Бедных людей» одновременно – седенький, худущий, светящийся бедностью и незащищенностью, от кого-то узнал, что у меня украли карточки и тоже принес и протягивает мне свои талоны. И вот (один из первых моих непрощаемых московских грехов) у него эти талончики, вырезанные из бедной карточки служащего, я не взяла. Как-то страшно было. И обидела старика этим надолго, подчеркнув его неравенство с другими, как бы отсутствие права помочь человеку. И он долго потом мне вспоминал эту обиду («что ж вы тогда…»). Умение принять помощь, умение брать – более тонкое, чем умение дать другому. Давно уже сужу о бескорыстии людей не по тому, как они дают, а по тому, как берут, как принимают помощь ли, подарок ли, поздравление…

И это все для меня тоже Москва, та, которая «впервые». И на многие годы.


II. БУДНИ И ПРАЗДНИКИ


Итак, ВПЕРВЫЕ осуществилось. Наступили БУДНИ. Многое в них сегодня кажется экзотикой. Но экзотика эта историческая и потому должна быть запечатлена кем-то.

Наши первые комнаты на Стромынке были на 7–9 человек. У нас – семь кроватей, заправленных белыми покрывалами. Уже упоминавшиеся веревки, протянутые для сушки белья (потом, впрочем, в глубине стромынского двора появятся отличная баня и прачечная с сушилкой). В комнате на видном месте плакат: «Все на выборы!» (тут я забегаю немного вперед: к выборам стали готовиться в самом конце сорок пятого – первые после войны выборы в Верховный Совет СССР). Впервые мы, студенты, проявим гражданскую активность – с энтузиазмом идем выбирать одного депутата из одного кандидата и даже проснемся в шесть, чтобы прийти на участок первыми – самыми сознательными и патриотичными! На стенках коврики из обоев, посредине стол с клеенкой для всех надобностей сразу – глажка, еда, работа.

Все девочки очень разные и из разных мест – из Каширы, Павлова Посада, Рязани, Казани, Саранска, Саратова. Я, кажется, самая дальняя. Неслучайно, когда рассказываю свою биографию где-нибудь при выборах на комсомольские конференции или еще куда-то, после слов «Я – с Урала, из Златоуста» по рядам проходит ветерок доброжелательности – в те годы Урал, весь, а не только Свердловск, был предметом всенародного уважения. Без оружия с Урала никто не мыслил самой возможности победы (сегодня существует и безусловное документальное подтверждение этому[1]).

Мы – разные, но возраст – 18 лет! – властно объединяет самых непохожих. Мы все оптимистки, любим болтать обо всем на свете, забывая про остальное, можем вдруг распеться после двух часов ночи, а все любим поспать подольше, постоянно либо опаздываем на лекции, либо с них сбегаем, иногда прямо посередине скучных рассуждений кого-то из нелюбимых профессоров (это можно сделать, если заранее в Комаудитории сесть на галерку; там, кстати, можно даже поспать на скамье, если захочется, – барьер прочно укрывает от глаз, а голос профессора слышен). Мы почти все плохо обучены быту (горжусь тем, что лучше многих умею стирать). И что уж абсолютно вне всяких сомнений – мы совсем не умеем заниматься. Все, кроме Нади Кирпичниковой (будущей аспирантки академика Виноградова, а потом – доцента МГУ). Надя не только старше каждой из нас и умней, но и красивее тоже – прямые черты, светлые волосы, спортивность!

Впрочем, теперь с нами живет и настоящая красавица, та самая девушка, похожая на Целиковскую – Ирина Рихтер. У девочек она пользуется куда меньшим авторитетом, чем Надя, но зато у мальчиков! Каждый вечер на танцах Ирина активно и целеустремленно меняет кавалеров. Вечером после танцев докладывает что-нибудь вроде: «Ну, вот, теперь я знаю, что такое испанские поцелуи!» (В общежитии много испанцев, из тех, что приехали в 36-м году как «испанские дети». Они очень дружат своим землячеством и прекрасно поют; когда летом окна во двор распахнуты, мы все любим их слушать). Но, кажется, не очень-то помогли Ирине ее усилия и ее «целиковскость» в достижении мечты о либо «очень любимом», либо «очень богатом» муже. Увы, самый красивый из испанцев женится не на ней, а на дочери прославленного маршала. Не удалось ей выйти замуж и ни за одного из студентов МГИМО, куда она (и временами мы вместе с ней) ходила на вечера и на танцы. А вообще на Ирину смотреть там было приятно, особенно хороша была она в голубом крепдешиновом платье, скроенном «солнцем». Танцевала прекрасно, воодушевленно, легко. И партнеры рядом с ней были отличные, правда, сливающиеся во что-то средне-расплывчато-респектабельное.

Более реальным был роман с очаровательным и далеко не среднереспектабельным «мгимошником» не у Ирины, а у другой нашей студентки – Луизы. Вот она-то уж не рационалистически вычисляла будущее, а отдавалась своему обалдению вся и до конца. Это был первый серьезный роман у жительниц нашей комнаты и сопереживался он тоже страстно. Возвращавшаяся поздно после своих свиданий, Луиза застывала на пороге в великом потрясении от своих чувств: «Девчонки-и-и… Это невероятно!!» Навстречу из постелей выглядывали шесть всклокоченных голов. И чаще всего режиссирующий голос: «Нет, ты погоди, ты по порядку, ну вот, пришла ты – и??..» Увы, увы, блестящий, умница, милый и обаятельный Володя сделал свою заметную карьеру (его характерная украинская фамилия со временем стала появляться на страницах «Правды») без сопровождения нашей Луизы и ее искренней любви. Фамилию его я неожиданно услышала еще раньше, в аспирантские годы, рядом с именем генеральской дочки, одной из первых красавиц факультета.

Послевоенное общество стабилизировалось, экспромтов в поведении его выдающихся представителей становилось все меньше, и наш филологический факультет – одна из моделей государства в государстве – отражал это в большинстве своих романтических сюжетов[2]. Как я сейчас вижу, случайностей в итоге оказалось сравнительно мало. Социальные мотивировки работали в режиме законов критического реализма.

Но вернемся к другим деталям первокурсной и дальнейшей нашей жизни. В них с не меньшей колоритностью запечатлевалась история.

Конечно же, важнейшей областью быта первых лет студенчества была… еда! Памятнее всего здесь – пшенная каша. Ее, например, (с красным сиропом вместо масла) выдавал на так называемые дополнишки (талоны на дополнительное питание) наш заботливый профсоюз. Впрочем, почему-то родной профком придерживал талоны до конца месяца. А потом вдруг, чтобы они не пропали, нужно было осиливать чуть ли не по 10–20 каш в день. И мальчики в столовой справлялись, а девочки уносили кашу в банках домой. Незабываемо колоритная картина – изнемогающие, но радующиеся удаче студентов официантки (о ворчании и речи в те поры не было) по целому подносу пшенных каш тащили для одного человека!

Еще один из ранних образов, почти эпических: огромная плита среди кухни – единственной на весь этаж (рядом – столь же огромный пышущий жаром титан). Вся поверхность плиты заставлена кастрюльками с той же пшенкой, реже с кукурузой, картошкой. Заставлена даже в два яруса: так занимают очередь. Иногда кастрюли исчезают вместе с содержимым. Шум! Потом через некоторое время посуда обнаруживается опустошенной.

Варим ужины в основном мы, девочки. Почти все наши мужчины в первые годы – демобилизованные офицеры и солдаты, у них своя, военная столовая. Величайшее лакомство первого года жизни в Москве – белый батон и бутылка молока, за которые на рынке отдается полстипендии. Такой праздник позволяется не чаще раза в месяц, когда приходят деньги из дома. В остальные дни хлеб черный, с маленьким довеском белого (граммов сто пятьдесят). На карточки выдают 900 граммов сахара или конфет (это надо же: в 89-м году мы в Перми и других городах, не столицах, вернулись почти к этой норме снова). Предпочитаются конфеты шоколадные. Они иногда бывают, и в этом случае месячная норма съедается кем-то сразу же по дороге от магазина рядом с консерваторией, где мы все прикреплены, до нашей Стромынки.

Еще деталь. В перерывах в буфете под лестницей – любимые всеми пирожки – 5 рублей штука, но без карточек (это уже чуть позднее). Давка, писк! Публичное и немедленное проглатывание!

Книг в магазинах почти не продается. Когда нужен подарок к чьему-то дню рождения, книги покупаются у букинистов. Видимо, не слишком дорого все-таки в сравнении с белыми батонами. Мне, например, ближайшие подруги подарят многотомные собрания Гёте и Гейне на немецком с готическим шрифтом, с красивейшим переплетами. В силу этого, конечно же, должна буду прилично заниматься немецким, и наша душевная Александра Сергеевна, встречая меня, долго будет вспоминать: «О, геноссе Комина! “Энглише фрагментен”!» А пленные немцы, работавшие на ремонте нашей Стромынки, возьмут в руки томики моего лейпцигского издания с удивлением, бережно. Мы тоже удивимся, не найдя в себе никакого признака ненависти, даже неприязни к ним, вчерашним захватчикам. Лишь странное недоумение, когда один из них покажет фотографию красивого нарядного мальчика («майн зон») у калитки красивого нарядного домика («майн хаус»). «А вер зи зинд? Их бин дер Малер!» Господи, зачем же?? Зачем из этих игрушечных домиков нужно было рваться к нам, начинать страшную войну? На днях слушала рок-певца, что-то вроде: «А ведь войны могло бы и не быть»… О, это сослагательное наклонение поздних потомков исторических трагедий! Лучше бы помогли предотвратить хоть маленький национальный конфликт армян с азербайджанцами или таджиков с киргизами. Хотя бы в масштабе поселка, одного захолустного городка…

Пришедшая в мою первую московскую зиму давящими на сознание затемненными окнами, нехваткой хлеба, холодом и сыростью Стромынки, устрашающим потоком инвалидов, нищих на рынках, вокзалах и в электричках[3], огромной молчаливой усталостью матери и ее сестер, всех старших, – война, однако, кончилась на наших глазах. Ну, разумеется, я, как и все, помню салюты, увиденные впервые. Было, было в этом зрелище сполохов зеленого, кранного и желтого на темном московском небе что-то по-настоящему завораживающее, неизбежное, неотвратимое.

Вплотную придвинулся май сорок пятого. Ехали в электричке к Вере в Балашиху праздновать 1 мая, и весь вагон был прямо-таки физическим предощущением полной победы, конца всей войны.


III. КОНЦЫ И НАЧАЛА


– В Москве два университета.

А.Чехов «Три сестры»


Как-то незаметно жизнь нашего курса, нашей группы и комнаты, хотя и по-прежнему полная веселых и печальных сюрпризов, общих радостей и переживаний, новостей и споров, стала менять свой цвет и тон. Мы успокоились, посерьезнели и построжели. Больше сидели в Ленинке и Историчке, искренне увлекаясь своими курсовыми работами, своими руководителями и «коллегами» по семинару, начиная и задумываться над тем, что будет дальше. Экзамены теперь сдавались без привычного на первых курсах ажиотажа – научились владеть не только собой, но и экзаменаторами. Круг друзей сужался и укреплялся, дни рождений проходили камерней, свадьбы становились чаще. Родители приезжали реже, но деньги присылали так же пунктуально (чего это стоило им!..). Должна сказать с поздней благодарностью к маме: таких красивых платьев и пальто, какие были у меня на старших курсах и в аспирантуре, я, кажется, не носила больше ни в доцентские, ни в профессорские времена… Может быть, еще и потому совершенно не могу наглядно сопоставить нашу экономику тех и этих лет. Или это действительно родители из последних вкладывались во взрослых дочерей?

Один из парадоксов времени, при всем его и нашем демократизме: для средней рядовой студентки было почему-то не принято зарабатывать, подрабатывать на свои студенческие прихоти. Видимо, это не вписывалось в канон самого первого в стране университета: советские студенты и без того должны были жить «всё лучше и лучше» и всецело отдаваться наукам. Картинка к этим светлым воспоминаниям. Мы с Лялей Княжицкой уже в конце третьего курса заказали себе чудные выходные платья в закрытом «генеральском» ателье на Арбате (по инициативе и протекции нашей знатной однокурсницы). Самым потрясающим было здесь то, что заказ осуществлялся не по журналу мод. Распахнули перед нами огромный шкаф со множеством готовых моделей и пригласили примерять всё, что нам понравится. Мы долго крутились перед зеркалами. Выбирали с увлечением. И сшито было идеально и быстро – темно-васильковое из файдешина моё, розово-сиреневое из тонко нежной дорогой шерсти Лялино (где оно всё, даже воспоминания о таких материалах давно выветрились в нынешних магазинах, не говоря об остальном!). Шили новые пальто, фотографии хранят какие-то невероятно уникальные шляпы (тоже заказ!). Ну а мой приятель Володя И., кажется, в это же время начал упорно откладывать (вот он-то работал на шабашках!) деньги на будущую «Победу».

Пишу об этом еще и потому, что иногда мне думается: не переверни всю нашу жизнь вскоре «вторая война» – перевооружение на ядерной основе, космос, позднее Афганистан (как бы все это ни различалось), сносная жизнь для тех «средних слоев», из которых вышли (и в которые уже самостоятельно вскоре вошли) мы, все же делала бы какие-то заметные шаги. Но представить, как это было бы, сегодня все труднее и труднее. Понятно, знаменитая концепция «Чем хуже, тем лучше» не так уж сильно увлекает меня. Однако дождь, подобный тому, на Бородинском поле, у Толстого, который сказал: «Люди, довольно, будет…», не шелестел ни над Москвой, ни над миром.

Разумеется, самые главные сдвиги в нашем образе жизни произошли еще в 47-м году, когда в середине декабря эффектно, впечатляюще осуществлены были денежная реформа и отмена карточек. Психологически (что бы там сегодня ни говорили) произошло это в жанре прекрасного, одномоментного экономического чуда. Да, именно так: вчера одна, а сегодня совершенно другая жизнь. Магазины «ломились»! Свободные от контроля родителей наши общежитские деньги можно было с выдумкой тратить на постижение всех, неведомых ранее лакомств гастрономов на Смоленской площади и Елисеевского… Конечно, все в минимальных количествах, конечно, за счет чего-то другого. Но – главное – свобода выбора! То, о чем заново на уровне неуверенных предположений экономистов мы будем раздумывать аж еще в 90-м году и позднее. Впрочем, «перепады» и «колебания» такого рода – тема особая.

Да, сладкая студенческая жизнь, молодая эгоистическая незрячесть, постыдное самоупоение…[4] В конце 80-х годов как-то моя близкая приятельница вспоминала вслух те блаженные дни реформы в Москве при своей сверстнице, приехавшей из деревни. И услышала краткое: «А мы в это время с голода пухли»… Ну, хорошо, коренные москвичи, не очень любящие покидать столицу не ради курортов, но я-то?! Я, по-прежнему бывшая в своем Карлыханово на родине мамы каждое лето?! Моя удивительная, добрейшая тетя Маня, воспитавшая пятерых детей рано умершего брата, спасавшая в годы войны нас, многочисленных городских племянников, от полуголодного городского лета, ни разу никогда не сказала другим ни слова, в котором был бы скрытый упрек другим или хоть косвенная похвала себе, такой щедрой. Оду деревенскому огороду и людям деревни написал В. Астафьев – более совестливый, чем все мы, остальные. Да, этот не очень-то уж и большой огород, неустанные труды, привычное самоограничение сделали то, что мы, храня любовь и благодарность к тете Мане, не почувствовали, по сути, что же такое был голод середины 40-х годов (в том числе и у нас на Урале). Конечно, наши скромные городские дары и наша помощь на покосе ни в какой сопоставимой мере не возместили тете Мане того, что сделано было для нас. И эта страница наших отношений может быть прочитана и прочитывается сегодня мной, как поголовный долг всех горожан 40-х перед всей нашей бесхлебной и беспаспортной деревней тех лет.

Забегая вперед, скажу, что даже свой кандидатский банкет я буду проводить на сбережения тети Мани и не сразу смогу выплатить этот долг. Улыбкой смягчая эти невеселые мысли, вспоминаю о том, что «зато» тетя Маня приглашена была из своей уральской деревни и на мою защиту, и на мой банкет, на который птицу и закуски заказывали в «Метрополе», а в гостях был не только цвет профессуры моего факультета (и Леонид Иванович Тимофеев, и Геннадий Николаевич Поспелов, и кафедралы). Здесь за столом чудом оказался даже Иван Семенович Козловский, в этот час заглянувший к соседу-доценту вместе с Ириной Федоровной Шаляпиной и, разумеется, приглашенный нами. (Кто-то поднял тост за него как за нашу национальную гордость, но Иван Семенович отвел его, сказав, что только время ответит, кто наша национальная гордость, что пока мы можем сказать это лишь о Федоре Ивановиче Шаляпине, чья дочь сидит за этим столом. Выпить же он предложил, конечно, за «нашего диссертанта»). Вскоре был сделан жест ответного гостеприимства: на факультет присланы роскошные билеты на «Лебединое озеро». И вот уже моя тетя Маня сидит вместе с племянницей в самом почетном ряду партера Большого театра, а капельдинеры и другие «посвященные» удивленно и почтительно разглядывают ее непривычную для столичных партеров внешность старенькой сельской учительницы. Так было, таков был стиль эпохи, такими были мы сами, воспитанные Московским университетом второй половины 40-х.

Но что же это все-таки было по сути? Длящаяся инерция упоения Победой? Самый пик грабежа деревни городом? Парадоксы потребностей у людей, считавших (а я так и всю жизнь, и очень личностно) собственность неприличным пережитком сознания советского человека, не углублявшихся в материальные проблемы? Странно или нет, но я, в сущности, по-настоящему научилась считать нужными деньги уже только сейчас, в 90-е годы. Наверное, многое лучше виделось со стороны. Например, со стороны тюрем и шарашек. Одно из интереснейших (хотя и не исчерпывающих) свидетельств образа Москвы тех лет, какие только существуют (причем свидетельств именно психологических, а не только бытовых или событийных) – умный, прозорливый роман А.И. Солженицына «В круге первом». И рядом его же «Матренин двор». Подтверждаю это как студентка и аспирантка Москвы 40–50-х . И как| племянница тети Мани – Марии Романовны Коминой из русского села Карлыханово Башкирской АССР.

От себя я могу добавить к «Матренину двору», выбирая из многих воспоминаний этих лет, например, такую деревенскую картинку. Конец сороковых. Я у тети Мани летом, как всегда. И вот иду поработать на колхозный покос. День прекрасный. Работать приятно, грести сено – вообще мой любимое занятие. В нашей бригаде, кроме меня, еще трое: две женщины и старик. Обедать садимся – без хлеба. На обед – гороховый кисель-затируха с постным маслом, не очень-то вкусно, но я, как всегда, не воспринимаю «мелочей» – «парю»… Увлеченно рассказываю своим «сопокосникам» о строительстве нового здания МГУ на Ленинских горах, какое оно будет, сколько этажей, сколько факультетов. Женщины слушают застенчиво, молча, а старик дотошно выспрашивает: «Сколько-сколько, ты говоришь, будет вас тамо учиться?» Повторяю с гордостью великие цифры. А старик неожиданно: «Так вот почему хлебушка-то у нас нет…» Не помню, когда еще так прямо моя любимая Москва смотрела бы в глаза моей любимой деревне. Но так уж устроен человек (или во всяком случае московский филолог как странная его разновидность), что далеко не всякое брошенное жизнью зерно прорастает в нем.

Не прорастет и это до 62-го года – до появления «Одного дня Ивана Денисовича», а вскоре – «Матренина двора», после которых уже ни один нормальный человек просто не в силах будет «воспарять». И подлинными радостями с той именно поры станут лишь моменты истины – когда Москва и Карлыханово, «верх» и «низ», «правда» и «истина» (прекрасное название для статьи придумал тоже наш факультетский выпускник Вадим Кожинов) будут сближаться, соприкасаться. Но конечно, в сплошном потоке сиюминутного быта, интима, погруженности в дела сугубо студенческие таких минут, часов и дней будет на общий счет, видимо, не так уж и много. Да и в целом все это придет потом, после окончания и защиты кандидатской диссертации, приезда в Пермь. Я помню тех писателей – Шолохова, Астафьева, Белова… Перед каждым стояла проблема «сближения», «соприкосновения». По-своему, конечно. Кстати, как боялся Астафьев жить в Москве, боялся оторваться от ежеминутной жизни провинции, раствориться среди «верхних десяти тысяч». Все-таки что-то было в этой боязни.

Ну а пока, а пока вернемся во вторую половину 40-х, вернее, уже в конец – к созданию комплекса МГУ на Ленинских горах.

Да, на этот раз я со своей романтикой окажусь права. Я, а не они. И за эту веру мне воздастся. Я не только одна из всего нашего курса буду стоять в холодный весенний день на открытой, огромной тогда неуютной площади перед главным здание в числе тех, кто будет присутствовать на торжестве открытия Нового здания, но окажусь очень скоро в роли ученого секретаря филологического, буду регулярно по своим служебным делам приезжать в новое, сверкающее великолепием, потрясающее видом из окон здание, осваивая его психологически как второй адрес Московского университета. Впрочем, таким родным, как Моховая II, университет на Ленинских горах никогда не станет.

Будет здесь и свой юмор. После смерти Сталина войдет в правило являться на работу по утрам в 8.00. Для меня это тяжело, я – сова, мне нужно выспаться, тогда – все нипочем. (До этого я спокойно могла появляться в одиннадцать, задерживаться и т.п.). Но дисциплина есть дисциплина. При входе на видном месте повесили, как в заводской проходной, застекленный ящик с гвоздями для ключей, который запирался в 8.00. Спешу, как все работники факультета, вешаю пальто. А потом секретарь декана Лидия Ивановна запирает меня в кабинете Алексея Ивановича и я досыпаю на кожаном диване полчаса-час, слыша сквозь сон вальяжный голос добрейшей Лидии Ивановны в ответ на телефонный звонок: «Ученый секретарь на Ленинских горах». Да, теперь в Москве два университета: старый и новый, как у чеховского героя. И я извлекаю из этого ощутимую пользу. Ученые дела не убегут, тогда можно и задержаться немного, пройтись по территории, полюбоваться.

Скоро сюда переедут друзья со Стромынки, здесь в отдельных чудо-комнатах будут праздноваться встречи и рождения. С интересом и восхищением посмотрят на все это приехавшие в гости моя мама и родные.

Ходили легенды: у строителей МГУ был якобы «открытый счет». Правительство не ограничивало заявок строителей ни в выборе предметов снабжения, ни в количестве. Так или нет, но не легенда, что на строительство направлялись все ценнейшие материалы: мрамор, разные сорта гранита, особенно красный и коричневый, из Карелии, первосортное отделочное дерево и многое, многое другое. И все это, по идее, конечно, будет работать на престиж науки. И – окупится вместе с другими затратами на науку в 40-50-х и космонавтикой, и будущим стратегическим паритетом.

Но кто знает, может быть, в этом замахе на грандиозность и монументальность содержалось уже начало того перебора, из которого так трудно пришлось выходить, впадая из крайности в крайность (борьба – непременно борьба! с «излишествами» в архитектуре). У нас была великая эпоха, пишет Эдуард Лимонов о войне и Победе. У нас была и вторая великая эпоха – не менее противоречивый послевоенный рывок, с переборами, ошибками, потерями, радостью и горечью. И две истории: одна – XX съезд, но все более заметная односторонность в развитии экономики и науки. Мощное финансирование их нужных отраслей за счет всего остального (за счет тети Мани, за счет моего знакомого старика с его гороховым киселем – тоже).

В сущности, и для меня лично это новое обернулось изменениями в жизни. 20: процентов выпускников факультета оставалось в аспирантуре. Я, благодаря целеустремленной заботе Нины Петровны Белкиной, оказалась в их числе.

…Но пока идет 49-й, и я пишу свою работу о Фадееве, мы досрочно вроде бы сдаем философию и халтурно-литературную критику. А вокруг клубится какая-то иная, быстро меняющаяся жизнь. Два эпизода примечательны.

Кто-то приглашает нас на заседание крупных физиков, занимающихся космосом. Лохматый Федя делает доклад о полете на Луну, который он рассматривает как самую реальную перспективу. Ну, хорошо, я поверила сперва в строительство грандиозного здания МГУ, но – это?! Федя немного сумасшедшенький, с заносами (вид у него всегда такой всклокоченный, глаза безумные). Пройдет немного времени и в поле моего зрения появится уже не лохматый и экспансивный, а наоборот тихий и тщательно причесанный Федор, который по секрету расскажет, что занят конструкцией телевизора для будущих космонавтов (впрочем, слово, кажется, тогда было другое, оно забылось).

«Лететь на Луну» хотят не только физики. И вот взрыв энтузиазма у биологов, от которого содрогается весь университет (во втором случае вся наша университетская комсомольская конференция) – разоблачение Вейсманистов-морганистов, апофеоз академика Лысенко. Его догадались пригласить и на филфак, встречу со студентами. Он приходит в круглую 2-ю аудиторию (там потом будет размещена кафедра советской литературы) в полшаге от меня. И я вижу простецкие черты, невыразительный галстук (об этом точно написал В. Дудинцев и вообще изобразил его очень точно), но глаза человека одержимого (почти как наш Федя). Он с увлечением, очень уверенно объяснял на примерах опыты своей биологической школы, но… что это? или я ослышалась? – говоря что-то о растениях, он произносит: «фостики» (!). Бог ты мой! (У Дудинцева я встретила и эту деталь в «Белых одеждах» и тоже порадовалась «звуку родному»!).

Ну а мы-то? Мы-то? Филологи… Где же наши великие чувства «Бури и натиска»? Кажется, в конце 40-х не быть их уже не может. Но вот, даже опережая лысенковские «фостики», факультет потрясает дискуссия о Веселовском. В печати все цитируется (она рябит в глазах) фраза Белинского о «безродных космополитах» (знал бы он, куда и зачем ее приспособят!). И первым объяснил происходящее нам самим профессор Геннадий Николаевич Поспелов. Какой урок достоинства он дал тогда нам и всем тем, кому предстояло далее пройти через недоброе!

На этом уровне факультет не удержался. Следующий воинственный приступ – в 52-м году – против Абрама Александровича Белкина, он велся уже в стиле куда более жестком, прямолинейном. На кафедре девочки-дипломантки и аспирантки еще держались в общем достойно, когда обсуждалась стенограмма лекции о Белинском, из которой вытекало принципиальное неприятие его концепции. Как ни относись к такой трактовке позиции преподавателя, не перебивать же докладчика, не прерывать собрание… Самые же твердые противники Белкина уже не делали вида, будто стенограмма – главный предмет проработки. В воздухе висело (это я пойму с опозданием) обвинение в прямой связи с евреями-врачами. Ведь умирающую Нину Петровну Белкину консультировал, кажется, Вовси.

Но был, был, конечно, и третий, самый глубинный слой, которого касаются в своих записках люди, знавшие Белкина. Именно он (а у зарубежников скорее всего Л.Е. Пинский) в глазах только известного рода деятелей на факультете был объективным противовесом «сапогу». И не только «сапогу». Это так явственно, так гнетуще дает себя знать в недобрые времена, напоминая о самих временах, когда все труднее дышится. Как бы их ни называли.

Концы и начала, они обретут значение, реальный смысл, если станут моими, пройдут через меня, превратятся в сложное ощущение такого многосоставного времени – второй половины 40-х и особенно начала 50-х. Оно, это время, – победоносно-величественный, но и не в меру помпезный Новый университет, и деревня, до сих пор вызывающая вместе с чувством благодарности долгую, вечную боль. И вдохновенный доклад лохматого Феди о скором полете на Луну, и его же, видимо солидные, научно-технические разработки новейших средств связи – для будущих космонавтов, и «фостики» знаменитого и всячески обласканного «народного» академика. И становившиеся традиционными проработки, сначала вроде бы теоретические и все более и более похожие на расправы. Все это вместе делало нас. Это надо было вобрать в себя и этому противостоять. Кем станешь? Вот над чем не раз еще придется подумать не только в самые юные годы.


IV. УЧЕНЫЙ СЕКРЕТАРЬ. ЧТО ЭТО ТАКОЕ?


Вышеназванная должность – таинственная и многозначная. Ученый секретарь филологического факультета МГУ – это что-то вроде «метранпажа» у Вампилова в «Провинциаланых анекдотах». Провинциалы гадают: то ли это большой начальник (все-таки – «мэтр»), то ли напротив – какой-то там… паж… Мне в самом деле будет предстоять и возня с сугубой техникой – сотнями бумаг и бумажек (начиная с отчетов о научной жизни всех кафедр), многие десятки телефонных звонков, разговоры с людьми различного ранга – от академиков до аспирантов.

Но подлинно интересное, видимо, вот что. Ученый секретарь – участник некоторых самых узких и самых закрытых совещаний на факультете (два-три человека, начиная с декана). Именно из этих ситуаций родится потом один из острейших сюжетов моей нравственной жизни. Но об этом чуть позже.

А пока совсем о другом. О том, что всякое существование, конечно же, начинается с быта.

Итак, после целых восьми лет беззаботной и «надбытной» стромынской жизни – пять студенческих плюс три аспирантских – мне предстоит переселиться на частную квартиру. Ура, не квартира и не комната, конечно, но «угол» сам шел навстречу: моя знакомая аспирантка Женя Петрова как раз переселяется с Глазовского переулка на Арбате на Стромынку, ее место свободно.

Арбат я люблю, и он рядом с нашей Моховой – на работу можно ходить пешком. И «угол» отличный. Большая сумрачно-солидная квартира на восьмом этаже так называемого дома Кусевицкого (с красивым стильным фасадом, огромными тяжелыми дверьми, старинным лифтом, высокими потолками). Совсем рядом – высотный дом на Смоленской, напротив посольство Израиля, вблизи, на углу – мой любимый Смоленский гастроном с уникальным набором самых лучших в Москве копченостей и всего рыбного.

Мая хозяйка, предоставившая мне удобный широкий диван в комнате метров в 15, чистой и светлой, обставленной немногочисленной, но солидной мебелью, девушка-студентка технического вуза (очень прогрессивного, как я потом поняла, факультета) – Инна Оганесова. Она настоящая восточная красавица, черноокая, необыкновенно стройная, похожая на лермонтовскую Бэлу. Я долго не могу привыкнуть видеть такую красоту каждый день рядом, мне она кажется чрезмерной («такого не бывает»). По крайней мере ручаюсь, на всей нашей многосотенной Стромынке подобной девушки не было ни одной! Но еще интересней Инка как личность. Ее родители – страстно преданные революции люди – были оба репрессированы. Отца уже нет в живых, мать арестовали, как я поняла, уже после войны. Инка осталась в этой комнате совершенно одна, девочкой-школьницей. Теперь она окончила школу. Поступила в вуз. Родственников – ни единого человека. Живет на стипендию и на сдачу вот этой жилплощади.

Мы, конечно, сразу становимся с ней подругами, хотя характер у нее тяжеловатый, она культивирует педантизм в быту, ощутимо и ее чувство хозяйки вот этих 15 метров, есть незнакомая мне цепкость в жизни, железная, «нестромывкинская» целеустремленность. Рассказала мне: в первые же дни, когда забрали мать, и она здесь осталась одна двенадцатилетней девочкой, то решила о себе – учиться только отлично! В вуз поступить – обязательно! Слышала, как матери воспитывают девчонок ее возраста: не гнись! сиди прямо!». Решила: «А я сама себя воспитаю – и походку, и осанку». Так вот откуда эта поразившая меня в первую же минуту особая стройность, грация… Инка – умница, она легко и с огромным интересом входит во все тонкости и перипетии нашего «филологического существования». Бегает на наши лекции, даже на теорию литературы к Геннадию Николаевичу Поспелову. Читаем общие книги и газеты. Обсуждаем все проблемы, которые волнуют наш возраст (я, конечно, старше, как понял читатель, но ее знание жизни многого стоит). А когда в мое отсутствие сюда, на Глазовский, раздобыв на факультете адрес, внезапно придет мой близкий, но отдалившийся друг, чуткая Инка, кое-что слышавшая о нем от меня, «узнает» его по дрожи рук, которой он не смог скрыть в первую минуту.

Одна из наших проблем – отношения с соседями. Мне довольно трудно передать атмосферу нашей странной квартиры. Дело в том, что в ней нет ничего ни от лирически прославленных евтушенковских коммуналок, ни от коммуналок зощенковских или ильфо-петровских. Пожалуй, ближе всего наше глазовское квартирное сообщество к квартирам, описанным Достоевским (хотя сам дом, как я уже сказала, был да и остался сегодня внешне респектабелен и внушителен). В квартире жила одна состоятельная (судя по мехам и кольцам) супружеская пара адвокатского вида, не лишенная нэпманского колорита, затем детная, но безмужняя женщина со скромным достатком, дверь которой выходила на кухню. Еще одна, показавшаяся мне не только благопристойной и даже «с остатками былой красоты», как писали раньше, темноглазая высокая старуха, с несколькими кошками жившая у нас за стеной (тип такой старой дамы в 50-е годы был еще заметен в Москве). И еще вариант женской судьбы – красивая, сильная женщина лет тридцати пяти, которую регулярно вечерами навещал ее знакомый – корректный, молчаливый и замкнутый. Это сообщество приняло меня со сдержанной вежливостью в день появления у Инки. Меня это вполне устроило.

И вдруг… ранним утром я проснулась от нечеловеческого визга. Вскочила испуганная. Инка же на своей кровати весело хохотала. Не над визгом – надо мной, над моим потрясенным видом человека, впервые столкнувшимся с таким, как ей казалось, заурядным «номером». А все было на самом деле просто: две соседки – ближайшая «дама» и кто-то из дальних в очередной раз выясняли отношения. Потом я наблюдала еще несколько сценок, никак не вписывавшихся в соцреализм, которым я занималась в своей аспирантуре. Например, женщина с вполне мирным характером, та, что ближе к кухне, доведенная до высшей степени истерики, не только выкрикивала что-то несусветное, но… поливала кипятком из чайника дверь соседки, за которой та спряталась от выяснения отношений. Бог ты мой, какие страсти!!

Интуиция подсказывала: надо что-то менять в квартире. И было понятно, что именно. На всех нас существовала одна большая, просторная, но с абсолютно черными, за много лет прокопченными стенами кухня, с окном, не мывшимся десятилетия (видимо, считалось, что очень высокий этаж, опасно). И вот мы с Инкой незадолго до 8 марта нашли маляра и мойщицу и в полдня превратили нашу черную, страшную кухню в сверкающую чистотой, белизной и солнечным светом. Женщины заулыбались, признали наш вклад, и, честное слово, скандалы как-то сами собой стали рассасываться, исчезли…

Вспоминаю и еще эпизод. Ночной крик разбудил нас однажды уже по другому поводу: у красивой незамужней соседки начались предродовые схватки. Мы с Инкой быстро организовали «скорую». Через несколько дней соседка с ребенком на руках, улыбающаяся, изменившаяся, вернулась в нашу квартиру. И тайный, «приходящий» супруг встречал ее и ребенка.

Было и еще два больших события. Приезд моей мамы, вышедшей на пенсию после сорокалетней работы в школе. И – наконец, естественно завершившее мою арбатскую полосу жизни – возвращение Инкиной мамы из дальних мест. Кажется, с Колымы. Уж если кто нас поразил, то это, конечно, Инкина мама! Но я отложу пока разговор о ней, чтобы рассказать о том, что впрямую связано с ее приездом, – о смерти Сталина, как она виделась и переживалась нами на Арбате.

Понятно, что центром всех наших разговоров и переживаний с Инкой были тогда драматические перипетии 52–53-го года, особенно «дело врачей», самым прямым образом связавшееся с факультетской (и, конечно, шире) эпопеей изгнания моего учителя Абрама Александровича Белкина. Я писала уже о ней на страницах, логически завершающих главу «Концы и начала», как о том этапе отношений в коллективе, в обществе, которые подводят итог и требуют от каждого определиться самому и оценить то, что же все-таки происходит в нашей жизни, куда идем. Изгнание А.А. Белкина было, как я понимаю теперь, плановое – для пополнения некой контрольной цифры, данное органам и отделам кадров «сверху». Но изгонялся Абрам Александрович вначале по всем правилам именно академической среды, которые совершенно аналогичны, например, тому, как изгонялся в 70-х годах из Москвы Андрей Дмитриевич Сахаров. Тут все было соблюдено: и университетская демократия, и заседания, и собрания на разных уровнях. И доцента изгоняли или академика, атмосфера нагнеталась в общем одна и та же. Только в 70-х «возвращались» к чему-то на время оставленному и некоторыми подзабытому, тогда же, в начале 50-х, все делалось безошибочно, предсказуемо, по заранее решенному. Но не все это понимали, настолько обстоятелен и солиден был академический ритуал.

Могу свидетельствовать об этом как ученый секретарь факультета, присутствовавший лично при всех главных актах драмы. Все происходило для меня на фоне начала моей работы в МГУ и моего вступления в кандидаты партии, куда рекомендаций мне давали… Абрам Александрович Белкин и будущий знаменитый академический искусствовед Дмитрий Владимирович Сарабьянов, в те норы наш факультетский комсомольский секретарь.

Кто как не Инка с ее биографией и с ее умом мог меня тогда понять? Принять к сердцу весь этот узел… В дни, когда репродуктор произнес роковые слова о событиях, предшествовавших 5 марта, смысл которых нам, как и всем, сразу стал оглушительно понятен, моя мама была уже в Москве. Именно с ней вместе ранним утром 5-го, услышав сообщение о смерти Сталина, мы вышли на улицу. И не мы одни. Было еще темно. Напротив нашего дома в израильском посольстве ярко горели все окна. На улице – много людей. И все движутся в одну сторону – к Красной площади. Там оказались и мы. Увидели: площадь вплоть до Спасских ворот полна народу. Молчание. Неподвижность. Но не скорбь, а какое-то другое чувство и состояние объединяет всех, что-то иное и, казалось, более значительное. Молчание нарушил высокий милицейский чин, сдержанно уговаривающий отойти от Спасских ворот, вообще отойти. И вдруг отчетливый в тишине женский возглас, показавшийся в ту секунду кощунственным, но и – точно выразившим состояние многих: «Но мы хотим посмотреть!».

«Посмотре-еть!» – вот что было выше потрясения неожиданностью и горя. «Хотим посмотреть!» – в поэтическом эквиваленте, видимо, должно звучать как «счастлив, кто посетил сей мир в его минуты роковые»... Вспоминаю, как еще в школе моя одноклассница, эвакуированная из Сталинграда, рассказывая, как они, раздетые, бежали из горящего города и останавливались, смотрели, как он горел, вдруг сказала невероятное: «Это было очень красиво…» «Хотим посмотреть!» – таких слов никто не мог сказать до 5 марта пятьдесят третьего. Именно с них я мысленно веду отсчет начала послесталинской эпохи.

Хотим посмотреть… Мой отец всегда жалел, что я не могла видеть дней февральской революции. «Но ты расскажи!» – просила я. Он повторял: «Это нельзя рассказать – атмосферу, всеобщее воодушевление. Это надо видеть». «От свидетеля счастливого» – написал Маяковский о 25 октября семнадцатого… Ну, а я видела Москву 9 мая сорок пятого и 5 марта пятьдесят третьего. Но – тоже не могу, конечно, передать всей атмосферы. «И стоит народ осиротелый, словно сын, что потерял отца», – оперативно написал и напечатал в «Правде» Симонов, кажется, на следующий день после 5-го марта. Нет, даже тогда эти слова, запомнившись, как-то совсем не укладывались в личное вúдение. Не Симонов, а тот же Пушкин угадал (не видя никогда такого воочию!), каким беспредельно емким может быть этот жизнью написанный образ: «народ безмолвствует». Именно в моменты перелома, перехода… Конечно, я сейчас домысливаю и договариваю то давнее впечатление. Но и тогда что-то не совпадало с ожидавшимся, с должным. Почему-то ни одной слезинки не накатывалось, при убеждении, что нужно потрясаться, переживать. Мама не удивлялась, она была гораздо ближе нас, молодых, к безмолвствующим.

Скоро радио разбудит нас с Никой известием о развале «дела врачей», и я, ликуя, побегу на факультет, где мои сослуживцы из деканата испуганно станут гасить мой восторг: «Тише, тише, не надо так»… Ну, а 5-го, 6-го и все остальные дни вплоть до 9-го марта – дня похорон, мы будем бесконечно бродить по улицам, провожая глазами неисчислимые вереницы машин с огромными венками наверху. Хорошо, что сразу же откажемся от попытки проникнуть в Колонный зал.

Уже и после похорон все мои знакомые долго будут ходить друг к другу, многозначительно переговариваясь, ничего не делая (или делая механически минимальное) – не читая, не занимаясь бытом. Но вот придет к нам на Глазовский Энна Алексеева, самая умная из моих подруг, и скажет нормальным человеческим голосом, что так нельзя, что мы просто распустились, что давно пора садиться за свои аспирантские дела. Она будет абсолютно права. Наваждение кончалось. Жизнь входила в новые берега.

Скоро вернется из заключения наша однокурсница Стела Корытная, звезда белкинского семинара, которую допрашивал, как мы узнаем, и засадил «за родителей» сам Рюмин (то же могло, и даже должно было быть, и с Инкой).

И, наконец, придет телеграмма от Инкиной мамы. Мы с трепетом будем ее ждать, представляя, как она войдет к нам, измученная, истощенная, седая. Приготовили мысленно слова переживания, слезы. Звонок в дверь… Открылась дверь и… вошла сильная, полноватая, невысокого роста женщина, энергичная и моложавая, правда, со стальными зубами, но зато – с такими яркими глазами. Где-то вскоре, уже в первые минуты встречи, она скажет нам, молодым, московским, арбатским: «Да что это с вами?! И почему же вы такие странные? Сникшие? Мрачные? А ну-ка давайте…» Потом о подобных встречах я прочту и у других свидетелей этого года, но, конечно, натуральное, непосредственное, личное впечатляет больше. Оказывается, в ее глазах затравленными, замордованными, униженными оказались тогда именно мы. Она же, сумевшая выстоять, поставить себя даже среди оголтелых уголовниц, поначалу ее избивавших в кровь, угрожавших самой жизни, сумела защитить не только жизнь, но и здоровье, и достоинство. И испытывает настоящее счастье от того, что ушел тиран и преступник[5], что она, проехавшая почти через всю страну, наконец здесь, на своем Арбате, со своей дочерью, верная себе и своим убеждениям. Та необычная сила характера, которую я почувствовала в Инке при первом же знакомстве, теперь предстала передо мной в высшей своей законченности.

Что ж? Здравствуйте, годы без Сталина! Прощай, Арбат, я много уношу «от твоих мостовых». Без этих немногих месяцев на Арбате моя жизнь в Москве была бы в чем-то иной. Когда я теперь читаю у Льва Толстого или у Булата Окуджавы, как ехал Наполеон по Арбату в августе двенадцатого года, я физически ощущаю, что он ехал по моему Арбату, приближаясь все больше к дому Наташи Ростовой на Поварской, где через 140 лет в кабинете секретаря ССП я буду беседовать в Константином Александровичем Фединым «по мотивам» своей диссертации.

Впрочем отныне, с окончанием срока аспирантуры диссертационные дела отодвинутся для меня на второй план. На первом же окажутся, естественно, заботы ученого секретаря.

Их много, но что же главное? В предыдущей главе я уже касалась драматических моментов жизни факультета, которые могла наблюдать и вполне оценить именно в своем специфическом служебном положении. Оно, это положение, помогало не только ориентироваться в обстановке, но и найти себя. Конечно, каждому по-своему. Не стану повторяться насчет многочисленных технических функций ученого секретаря. Среди них, кстати, было и обзванивание кворума для защиты диссертаций (разумеется, каждый раз это заставляло думать о защите собственной: как, когда еще?), и оформление диссертаций для защиты, и визиты на Ленинские горы, и в ВАК, и проверка расшифрованных стенограмм после стенографисток. Вот такая причастность к диссертационному процессу. Понятно, все это пригодилось в жизни, особенно в доцентские и докторские времена, когда готовили свои защиты ученики, мои бывшие студенты Пермского университета.

Все названное больше относится к обязанностям, притом не самым интересным. А вот стоит обратить внимание на права. Ученый секретарь – член ученого совета факультета с правом голоса при тайном голосовании. Он присутствует на самых узких заседаниях, он информируется из первых рук обо всех важнейших делах факультета и университета. И скоро я пойму, что Московский университет – это государство в миниатюре, а филфак неотъемлемая часть этого государства.

И еще одно, что откроется не сразу: из какого ученого содружества, единомышленничества – и личных связей, а также традиций, неписанных правил, выросших из времени, сложился весь факультет, его ученые, его начальство, его гости, включая зарубежных и межведомственных, – это видится совсем иным, чем из студенческих и аспирантских аудиторий и тем более из комнат Стромынки.

Замечаю, что никак не могу расстаться с главными, пожалуй, самыми сильными впечатлениями времени моего «секретарства» – решения судьбы Абрама Александровича Белкина. В духе тех лет. Да, именно так: «из мыслей изгонять и снова призывать». Как у Фета. Что-то очень важное остается недосказанным.

Это было, пожалуй, первое заседание Совета, в котором я участвовала как его полноправный член, сидя рядом с деканом А.И. Соколовым при обсуждении в числе других конкретного дела А.А. Белкина (отнюдь не чрезвычайного). Характеристика уже вполне положительная. Список трудов – не очень большой (А.А. увлекался своей работой со студентами и своими лекциями куда более, чем трудами). Все в общем спокойно. Но – к неожиданности большинства членов Совета – у А.А. к началу заседания обнаруживается «альтернативная кандидатура». Это доцент из Ленинграда, тоже вполне солидное лицо. Но он превосходит конкурента по числу научных публикаций вдвое или втрое.

Совет идет благопристойно. Отзывы о Белкине неплохие, они должны, думается, сыграть роль. Перед глазами мелькают бюллетени для тайного голосования. Я с чувством вычеркиваю питерского кандидата (уверена, что и другие делают то же). И вдруг ласковый голос моего декана: «Римма Васильевна! А если в ВАКе ещё не видели вашей фамилии в должности ученого секретаря? Может быть, вы пока воздержитесь от голосования? Как бы не получилось, что при оформлении дела Абрама Александровича это обстоятельство помешает? Хорошо?» Хорошо! Я убираю свой бюллетень.

Как положено, комиссия проводит подсчет голосов. По кандидатуре А.А. Белкина: за – 11, против – 11. Таким образом, он не проходит на должность доцента. Не проходит моим отсутствующим голосом, думаю я. И все это на моем лице написано и все прочитано деканом! Верно прочитано. А может быть, и просчитано заранее?..

Так впервые встретила я после ответственного голосования это соотношение: 11 : 11. Два лагеря. Два клана. А за этим все явственнее проступает нечто более глубокое. Расколовшийся факультет. Расколовшееся общество, страна. Но в начале 50-х обнаружить это под силу было далеко не каждому. Да, новый ученый секретарь прогорал на глазах... Не оправдывал надежд одних. Отвергал сигналы других. И – чисто человеческий «либерализм» третьих, моих стромынских коллег – лаборантов, бывших однокашников. Но форма решения социальных конфликтов в виде заседаний ученого Совета была в то время не единственной и вовсе не главной. При всем значении моей новой должности.

Да, партийное собрание как сюжет социального романа со временем и государством, кажется, отходит в область архаики. Кто будет читать сегодня Г. Николаеву или А. Крона? Разве что перечитают ради авторов «В родном городе» у В. Некрасова и «Дом на набережной» Ю. Трифонова. Но тогда, тогда подобные сюжеты не нужно было придумывать. Они сами создавали себя.

Накануне того собрания ко мне на Арбат пришла Астра Пиотровская. С единой целью: «Я чувствую, что завтра ты будешь выступать на собрании – не делай этого! Подумай о себе!» Абрам Александрович по-своему тоже «готовил» меня к собранию, не настаивая, разумеется, ни на чем.

Да… Это были не два академических лагеря 11 на 11. Это, как сейчас принято обозначать, на самом деле было сложное, пестрое, дробное. Очень решительно была, мне кажется, настроена Нина Николаева, всей душой живущая в драматической тональности недавней утраты и государственной значительности наших факультетских страстей. В зале у нее были убежденные единомышленники, «знавшие» нечто, что было недоступно студентам, и имевшие представление о том, кто есть кто на факультете и кто есть кто в стране. (Именно эти «знавшие» впоследствии раньше и легче других поступятся невесомыми духовными принципами, держась при этом за материально более ощутимые аргументы).

Откровенно агрессивным и жестким, до беспощадности, был наш замдекана М.Н. Зозуля. По его тону, по многим словам, где он был щедр на политические обвинения, я понимала: не спорит, не доказывает – читает приговор, который обжалованию не подлежит. Он начал речь о факультетских делах (в том числе и о «деле» Белкина) памятной мне фразой: «Мы потеряли своего отца... Когда умирает отец, на всю семью ложится новая ответственность. Мы все должны стать строже…» А дальше – «переход на личности», обвинения в антипатриотизме, в безответственных высказываниях, в непризнании авторитета прогрессивных мыслителей прошлого, в глумлении над… И все с нарастанием градуса. Тут невольно подумаешь, что увлекаясь так и дальше, можно дойти до вещей опасных. Однако Зозуля оставил у меня странное впечатление загнанного, затравленного человека. Лишь недавно партсобрание сняло с него выговор «за сращение с семьей врага», который он получил еще в годы войны в Германии, где жил в немецкой семье. Велика ли его реальная вина, не знаю, но стилистика выговора – она ему родственна.

Были и какие-то другие, плохо запомнившиеся выступления. И речь Абрама Александровича, не понравившаяся всей (и мне тоже) своей явной отрежиссированностью и еще больше явной перепуганностью предстоящим.

Я уже замялась. И должна была выступить после него, а он мне сбил весь настрой своей аргументацией, создал у присутствующих неблагоприятное впечатление, поломал план. Пришлось перестраиваться на ходу, имея в виду антисемитизм ярых гонителей Белкина, который, думаю, уже невозможно было бы скрыть.

Героем моей речи я сделала не Абрама Александровича, а Я.Е. Эльсберга, полностью восстановленного в ту пору в правах и (вот таковы парадоксы родного государства)6 только что получившего за книгу о Щедрине… Сталинскую премию. Именно это мне с перепугу показалось, в контексте диспута с Зозулей, наиболее логичным и удобным, чтобы выйти в ходе моей речи с припевом «думать самим» на призыв вникнуть в суть, не торопиться, быть, наконец, людьми…

Пеня пытались оборвать сходу: «Вы молодой коммунист, надо думать прежде чем выступать!» Но здесь собрание (явное большинство его) очень неожиданно поддержало меня аплодисментами. Да, все, все окажется совсем скоро не так, повернется с ног на голову. И Сталин, и премия его имени, и Эльсберг, и ССП СССР, и даже сам Белкин, и взгляды Нины Николаевой, и непогрешимая ортодоксальность Зозули. Все, кроме главного и вечного: «Надо думать самим». И потому кроме того лучшего на родном факультете (и в родной стране), что учило и думать, и быть человеком, и дорожить человеческим достоинством, не вижу ничего столь же ценного, что удалось бы вынести и остаться этому верным.

Сохранился ли протокол собрания? Наверное! Что там осталось от моей речи в записи секретаря? Ведь стенограммы тогда еще не было. Любопытно бы взглянуть…

В раздевалке мне жали руки самые разные люди нашей парторганизации. А на следующий день, как мне передали, Зозуля, придя в партбюро, сделал выразительный жест рукой: «Её надо убрать!» Сказал то самое, что предвидела, приходя ко мне поздно вечером, Астра Пиотровская.

Этот ли жест отделил мою московскую жизнь от всей последующей? Или – многое другое, разное, случайное и пестрое? Пожалуй, и сегодня нет однозначного ответа на этот вопрос. Когда я думаю о моем романе с Москвой, с МГУ, с государством… В те дни часто приходила мысль: цена за Москву, за МГУ оказывалась слишком велика, «не по карману». И мое счастье, что я была свободна тогда от семьи (если не считать маму, жившую уже со мной здесь на снятой за городом квартире), от московской квартиры, от необратимой привычки к стабильному быту, укладу, социуму. Я не свободна была только от друзей. Но (забегу вперед) они оказались неподвластны категориям географическим. Пожалуй, их всех, кстати, живущих теперь не только в Москве, я сохранила, связи с ними были и остаются в полном смысле живыми.

И я студенткой, да и много позднее, еще не знала, что где-то параллельно проходил по-своему тот же путь в отношениях с Москвой мой будущий муж – мальчик, родившийся и выросший у Красных ворот, выпускник редакционно-издательского факультета Полиграфического института, с которым еще весной 46-го (кап потом выяснилось) много часов беседовали по поводу его неумеренного интереса к политике и любезно обещали посадить, если не уймется. Это называется «профилактировали». И научили бдительности – по отношению к ним же самим. Обоюдные рассказы о пережитом в 52-м и 53-м, кажется, и были нашим первым объяснением, когда в Перми обстоятельства сведи нас в 60-м.

Думаю, возвращаясь к Москве и к тем факультетским событиям, что 60‑е уже и начинались в то самое время, в 53-м. Во всяком случае завязывались. Хотя Хрущев еще совсем недавно грустил у гроба Иосифа Виссарионовича, а Берия пока был «на своем посту». Но Москва и МГУ хороши еще тем, что по-особому чутки на рождение слухов, слухов, опережающих отсутствие информации, которой, кажется, так естественно нам и не следовало иметь. Об аресте Берии дня за два до официальной публикации. И подтвердилось! Конечно, сначала передавалось на ухо, шёпотом.

Миры летят, года летят… Какие круговороты, бог ты мой! Но филологический факультет на Моховой стоял прочно. Ни в эти дни 53-го. Ни три года спустя, после XX съезда, все равно он не изменял себе. И в те годы без корифеев, старейших по возрасту – надо ли напоминать имена С.И. Радцига, В.В. Виноградова, П.С. Кузнецова, других, ставших легендой университета! – не прошел ни один Совет. Или почти ни один… Так что и Москва, и филологический факультет, где состоялась все же моя защита (о ней я уже упоминала) оставались чем-то уникальным, неповторимым, было что терять, с чем расставаться… На этой ностальгической ноте… впрочем, начатую фразу можете дописать сами.


IV. ПРОЩАЙ, И ЕСЛИ НАВСЕГДА, ТО НАВСЕГДА ПРОЩАЙ!


Мое расставание с МГУ и с Москвой, конечно, определялось вовсе не только нашими отношениями с А.И. Соколовым, которому я была чужой, или с М.Н. Зозулей, сделавшим после памятного партсобрания столь определенный жест рукой («надо убрать!»). Здесь были и другие обстоятельства, объективные и субъективные. Объективные, понятно, самые важные: выпускников такого скромного уровня, каким был мой, на кафедре советской литературы было более чем достаточно. Хотя участники нашего семинара – нынешние яркие исследователи и критики – Е.Б. Скороспелова, Л. Киселева, А. Марченко и их однокурсники сохранили ко мне, может быть, и неслучайно добрые чувства, как и некоторые их однокашники. Однажды мне передали даже эмоциональный привет от Л.А. Анненского, которого я очень люблю как критика и, как и других лучших выпускников МГУ, все годы с удовольствием пропагандирую перед своими пермскими студентами. Как-то на Славянском съезде он пылко бросился мне в объятия. Я думаю, главное, что нас соединило с этим поколением выпускников университета, – это общее наше отношение к времени и к лучшим людям нашего факультета. И еще, может быть, мой органический уральский интернационализм в годы, когда, скомпрометированный XX съездом, кое-кто хотел сделать карьеру только на игре в русский патриотизм[7] – на «плацдарме» Московского Государственного университета с его естественной, внятной принадлежностью к лучшим традициям русской мысли и русской культуры (о чем я говорила в начале этих записок).

Внутренне уже и в момент окончания университета и тем более аспирантуры я была все же настроена на работу «у себя», на Урале, интуитивно чувствуя, что нужна буду там как литератор, которому есть что привезти из столицы, из моего прекрасного МГУ. Однако с этим давним настроем и убеждением естественно боролось чувство огромной любви к Москве и университету (именно к такому, каким он был реально, не выдуманному, совсем не идеальному). И, разумеется, привязанности к моим ближайшим друзьям, к моим учителям, привычка быть с ними рядом.

Леонид Иванович Тимофеев очень серьезно отговаривал меня от переезда из Москвы («Вы не сможете там заниматься по-настоящему наукой»). Геннадий Николаевич Поспелов как-то очень душевно (мы встретились по дороге в метро) сказал: «Я не верю, Римма Васильевна, что вы уедете». Это очень трогало меня, как и то, что первые годы жизни в Перми (и, разумеется, частых приездов в Москву) самые разные люди произносили одно и то же слово: «Уже?» – «Что “уже”?» – «Уже вернулись?» Мне было приятно, что зайдя в деканат «в гости» и взяв телефонную трубку в ответ на случайный звонок, я убеждалась, что мой голос узнают даже через несколько лет. Потом я поняла этот ток особо доброго к себе отношения: оказалось, что своей открытостью в «деле Белкина», своим наивным выступлением на факультетском партсобрании в его защиту и против поднимавшейся мутной антисемитской волны я выразила молчаливый порыв многих очень хороших людей факультета, видимо, внутренне не простивших себе своего молчания тогда[8]. Прямее всего, в своей манере, это выразил Толя Бочаров, как-то сказав о тех давних переживаниях: «Мы все лежали, а ты не лежала…».

Ну а… сама Москва? Моя явная и тайная любовь? Это прекрасное Нечто, где живут мои боги, где даже двухдневное пребывание делает меня моложе, одаряя (лучше не скажешь!) «праздником, который всегда с тобой»? Кто-то очень хорошо заметил, что если жизнь не делает человеку подарков, если у него есть лишь то, чего он сам сознательно и упорно добивался, то этот человек не знает, что такое счастье. Я полностью исповедую эту веру и в своем нынешнем возрасте даже рискую говорить об этом вслух, изменяя на сей раз традиции лишь безмолвного общения с Неназванным. Да, моя, так душевно принявшая меня Москва без всяких моих усилий и подсказок, звала меня, и – неоднократно. Предлагая и работу, и зарплату, и даже (как ни странно!) однажды прописку… Значит, уральские гены во мне оказались сильнее. И это поймут уже только уральцы.

Я пишу все это сейчас более всего для предварения лирического портрета кафедры советской литературы, от которой я уезжала и с которой сохранила сегодня многие нервущиеся душевные связи. (Вышеописанное существенно потому, что это освещение сути нашей близости и наших связей).

Для кафедры сегодня настал естественный возраст перемен. Давно нет в живых ее основоположников – любимого мною Леонида Ивановича Тимофеева, Бориса Васильевича Михайловского, нет уже и Пети Юшина. Нет и многолетнего зава 60-х – 80-х годов Алексея Ивановича Метченко, от которого я в уезжала в 56-м и который почти на исходе своей жизни поддержал меня, пермского доцента, в моих новых диссертантских притязаниях. Хоть мы и не стали в 83-м году бóльшими единомышленниками, чем были в 56-м. Зато (неизбежное в подобных случаях слово) прочно утвердилось новое поколение профессоров: Иван Федорович Волков, Владислав Алексеевич Зайцев, Борис Семенович Бугров, Екатерина Борисовна Скороспелова.

В сущности уже и на моей памяти в МГУ кафедр было две: одна сменяла другую как раз в начале 50-х, в годы моей аспирантуры.

Первая кафедра советской литературы, где я под руководством Нины Петровны Белкиной писала вполне понятную для конца 40-х годов работу о прозе Фадеева, виделась мне в таком облике. На ее авансцене были три заметных и очень непохожих одна на другую женщины, три доцента: Евгения Ивановна Ковальчик, Нина Петровна Белкина, Лидия Моисеевна Поляк – каждая со своей «легендой», каждая яркая личность. Нину Петровну я еще успела запомнить в военной гимнастерке, необыкновенно шедшей ей, русской красавице с гладкой прической, с ореолом причастности к только что закончившейся войне: женщина из драматургии К. Симонова, из фильмов начала 40-х – обаятельная, сильная, добрая.

Евгения Ивановна – вдова знаменитого критика и сама критик и деятель ССП – полная противоположность Нине Петровне, аскетичная, с удлиненным лицом, с энергическими, но не резкими интонациями, с явно ощутимой интеллектуальной энергией, окрашивающей и жест, и неброскую улыбку. Ее психологический ореол – это характерный для 40-х тон государственной причастности (непосвященным – недоступной) к новейшей информации в политике, в литературе.

Лидия Моисеевна Поляк, пожалуй, более неуловима для внешних характеристик. В ней заметнее было собственно-интеллигентское – мягкость, юмор по отношению к другим и к самой себе. Ее любимые воспоминания – о том, как в молодости они с Евгением Борисовичем Тагером вдруг в одночасье оказались знаменитыми соавторами первого учебника советской литературы. Все его читали и все путали ее фамилию, к тому же считая ее однозначно мужской. В конце концов ударение на первом слоге было освоено, но нераздельными остались эти два имени. Так и произносились: ПОЛЯКИТАГЕР. Ее любимая шутка о том, что ее муж знаменитый диалектолог член-корр. Рубен Иванович Аванесов (в МГУ он, кстати, тоже существовал как бы вне фамилии: «пошли к Рубениванычу», «сказал Рубенываныч») в своей жизни сделал два подлинно значительных дела – женился на Лидии Моисеевне и купил дачу у академика Артоболевского.

Нарочно передаю все эти три сугубо внешние, «для широкого употребления» имиджа, чтобы сказать о том, что и эта – внешняя, и гораздо более важная – внутренняя непохожесть по принципу взаимопонимания и взаимодополнения делала очень органичным, на мой взгляд, их совместное существование на кафедре и в Институте Мировой Литературы, где работали по совместительству и Нина Петровна, и Лидия Моисеевна. Кажется, не идеально, но по тем временам оптимально-приемлемо они все с мудрой поддержкой Л.И. Тимофеева и Б.В. Михайловского сумели миновать главные рифы, которые воздвигли перед ними 46-й и еще больше 49-й год. Но, как это часто бывает, жизнь вдруг обрушила на них уже и неодолимые испытания, совсем с другой стороны. В 51-м от рака умирает Нина Петровна (в 41 год!), в следующем 52-м – Евгения Ивановна с тем же диагнозом. Случайны ли были эти скоропостижные заболевания? Думаю, нет. Хватало и потрясений, и подавленности, чтобы начала прогрессировать любая опасная болезнь. Пресс «антикосмополитических» обвинений висит над Лидией Моисеевной Поляк, если не в виде прямых поклепов (они, правда, тоже были, но сорвались на плохо срежиссированном деканатом и партбюро Ученом совете), то в форме психологического давления. Хорошо, что основная работа ее шла в ИМЛИ под покровительством Леонида Ивановича Тимофеева. Именно там в итоге Лидия Моисеевна кончает свой труд о А.Н. Толстом и защищает докторскую диссертацию. Самая слабая из трех женщин, на первый взгляд, да еще несущая трагический груз переживаний и забот о неизлечимо больном сыне, она, как ни странно, оказалась более жизнестойкой. Может быть, благодаря «каменной стене» – Рубену Ивановичу.

Вот так слагались внутренние обстоятельства, приоткрыв (не сразу, разумеется, нами, молодыми, понятую) в ее полной суеты жестокость конца 40-х – начала 50-х…

Но были ученики, была смена. Возвращаясь к Евгении Ивановне, я должна сказать, что уже в конце 40-х в памяти вижу ее всегда в окружении трех ее любимых учеников, трех рыцарей – Толи Бочарова, Левы Якименко, Лазаря Шинделя. Они всегда рядом с ней, и особенно хорошо, когда все вместе, когда они вчетвером: чувствуется, что обсуждают не заурядные учебные проблемы – другое, то, чем живет новая создающаяся на наших глазах литература сегодня и чем будет жить завтра. (Признаюсь, убежденность в способности именно марксистской науки не только знать, но и «предвидеть» – очень увлекала меня тогда. Я и сегодня люблю все, что связано с прогностическим риском в науке, даже и гуманитарной). Как жаль, что Евгении Ивановне не дано было узнать, что три ее верных рыцаря, три ученика великолепно оправдали ее надежды: прошли трудными дорогами критики и серьезной науки. Скольких достойных писателей вовремя поддержали! Сколько фальши и пошлости обезвредили в глазах читателя. С каким потоком трудолюбивой литературы работали, не теряя в нем таланты, не выплескивая даже в скромных сюжетах и персонажах, особенно военной литературы, человечность и достоинство.

Лева Якименко умер, конечно, слишком рано, в пятьдесят с немногим – я думаю, он просто физически надорвался, присоединив в конце жизни еще и писательскую работу к множеству статей, лекций, конференций в своей Академии Общественных Наук, организации гораздо более официозной, куда он перешел с кафедры А.И. Метченко и где многое успел на своей уже кафедре изменить и облагородить. Иногда говорят, что сыграли свою роль и переживания от неприятия Шолоховым его книг и статей. Знаю от Метченко, что Шолохов лично трижды вычеркнул Льва из престижных списков, проходивших через его руки. В этом тоже заключался момент истории: всей глубины шолоховской боли о казачестве, о крестьянстве еще не слышит это поколение 50-х, молодых победителей, от которого в Льве Якименко было много характерных свойств и примет. Ее, эту боль, лучше чувствуют люди неаспирантского, немосковского закала (пример тому – Василий Шукшин). В самом Шолохове (я уже писала об этом) был заметен нестоличный склад. Он его, похоже, даже культивировал. Во всяком случае, после трех встреч с Шолоховым в 50-х годах осталось такое впечатление.

Но драма-то состояла в том, что со всей своей украинской эмоциональностью Лев Якименко действительно был влюблен в шолоховские страницы, это было частью его самого. И вот непонятно. Любовь была не принята, отвергнута.

Выиграли или проиграли Толя Бочаров и Лазарь Шиндель, что не оставлены были начальством на кафедре после смерти Евгении Ивановны? Скорее, наверное, выиграли. Проиграли студенты, которым тому и другому было что сказать. Впрочем, позднее факультет журналистики реализовал бочаровские профессорские задатки вполне достойно. Лазарь же стал такой же неотъемлемой частью «ВОПЛЕЙ» 60–70-х, как и собственно критики.

Всё так. Но в человеческой атмосфере кафедры советской литературы МГУ произошел необратимый разрыв с ее внутренней лучшей традицией. Я думаю, эта потеря существовала незримой и не всеми сознаваемой трещиной все годы и при всем стремлении каждого в своей работе противостоять и догме цековской аппаратной «опеки», и ориентации на единство при молчаливом сопротивлении большинства, смысл и уровень которого устанавливался Метченко как таковым. Коллективу чаще было трудно и невесело с самого начала «метченковской эпохи», чем хорошо.

Если что спасало кафедру, то это все же установка, большинства преподавателей на поддержку правдивой и талантливой части деревенщиков, портреты которых издавна заняли главное место на стенах кафедры. Кстати, о портретах на этих стенах стоит сказать особо: это ведь целая программа. Я уж не говорю о портрете Солженицына после 62 года. Там не оказалось не только портрета Ю. Трифонова, столь любимого интеллигенцией в 70-е, но и Залыгина, писателя, неслучайно ставшего преемником Твардовского в «Новом мире» и уж никак не менее значительного, чем В. Белов, В. Распутин и другие того же ряда. Впрочем, галерея портретов на стенах кафедры как бы говорила об уровне русской советской литературы того времени – по официальным понятиям кафедры. Но не выше.

Но для меня символом подлинной значительности и высокого уровня профессиональности вообще и на этой кафедре был и остается Леонид Иванович Тимофеев, уважение и благодарность которому я храню и поныне. Встреч с Леонидом Ивановичем официальных, «рабочих» и человеческих у меня было много. Но конечно, есть немало людей, лучше меня знавших Леонида Ивановича…

Нет, как видит читатель, все-таки не получается у меня о расставании с кафедрой, с МГУ, тем более навсегда. Видимо, от себя не уйдешь. Но дальнейшая судьба, она своя, глубоко органичная, не случайная.

Уехав в Пермь, окунувшись в атмосферу куда большей независимости и белее разнообразного общения с коллегами по кафедре (ведь тогда в ее ведении находилась вообще литература как таковая), я первое время ощущала себя в состоянии одного и того же сна: раза три видела, как возвращаюсь в Москву, в МГУ, на свою кафедру… А ведь и независимость, и свобода были тогда такими, о каких только и можно было мечтать (ни о каких других у нас и понятия не было): шел 56-й год, легко дышалось, и это ощущали и местные, и приезжие. И все, о чем я могло мечтать в работе – курс русской литературы XIX века от Тургенева до Чехова в качестве повседневной духовной пищи, возвращения к моим глубинным истокам, – я получила. Пермь дала мне заведование кафедрой (со временем она отделилась от зарубежников), я обрела благодарных, талантливых и верных учеников, здесь я нашла мужа – настоящего друга, лучшую в мире дочь.

Кто знает, как бы все сложилось в Москве под «эгидой» профессора Метченко…

И вновь хочется напомнить о том, что от Метченко уже не зависело. Живя здесь (кому-то кажется, что это «далеко от Москвы»), я сохранила всех своих друзей, как московских, так и в иных городах. Словом, все, как было и раньше.

А вот о еще одном обретении. Или о пути к нему. В недавнем прошлом многие обращали внимание на двойную жизнь кафедры советской литературы, где исследователи особенно охотно уходили в 20-е годы. Если же касались 60-x, то оперировали лишь «спокойными» именами, держа остальных «в резерве». Исследование целостного современного литературного процесса здесь, понятное дело, в принципе исключалось. Всех ли это устраивало, утверждать не берусь. Осознавая такого рода впечатления здесь, в Перми, я подспудно вырабатывала настроение чего-то контрастного, противоположного. По крайней мере, здесь такого не было, излишняя осторожность, тем более нетерпимость, не процветала. Постепенно стала вызревать идея о типологическом единстве современного литературного процесса – именно в его полноте и многообразии, где нет запретных тем, книг, авторов. Наивно? Но к этому тогда шли. Быстро ли шли? Временами казалось по-разному. Прошло более четырех лет. Идея сложилась – концепция будущей докторской. Нет, не «на пермском материале», но уходящая корнями в психологическую атмосферу.

Да, только теперь у этой моей любви и к МГУ и ко всему, что с ним связано, определилась своя выношенная, осознанная цель – докторская защита. Не корыстная цель – речь идет о науке, и люди науки, думаю, поймут меня верно. Но это уже разговор о сложной жизни нескольких новых десятилетий.


Заметки

[←1] Каждая четвертая пушка, стрелявшая на фронте, была сделана в Перми. Бомбардировщики с моторами А. Швецова по своей скорости оставались недосягаемыми для немцев до самого конца войны.

[←2] Опять не могу не сослаться на Солженицына – эпизод из «Круга первого»: герой оказывается в гостях в богатом доме.

[←3] Об этом очень точно написал В. Смирнов в книге «Заулки», недооцененной критикой.

[←4] Мне стало как-то менее стыдно всего этого, когда я прочла короткие воспоминания Ю.М. Лотмана, писавшего о том же времени с его испытанием на человечность.

[←5] Дo сих пор помню эпизод 5 марта у Солженицына: «…И заскалились рожи: Ребята! Людоед накрылся!». – «Раковый корпус».

[←6] Не касаюсь здесь ни личности, ни истории Я.Е. Эльсберга (это сегодня известно всем филологам). Но парадоксальная судьба с резкими изломами, соединившаяся с его человеческой незаурядностью, воспринимается как родовая черта времени.

[←7] «Игре» – потому что подлинных людей, живущих чувством принадлежности русской культуре, я встречала, как правило, в стане противоположном, если не гонимом, то бывшем в тени.

[8] Недавно написала мне об этом из Вильнюса Слава Лисенкайте.