# ПЕРМСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ

vsevolod legotkin

ПЕРМСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

В ВОСПОМИНАНИЯХ

СОВРЕМЕННИКОВ


Выпуск III


УРАЛЬСКИЕ ПРОСВЕТИТЕЛИ:

СЕМЬЯ ГЕНКЕЛЬ


Издательство Пермского

государственного университета

1996


ББК Ч484 (2) 711.9

П 27

Ответственный за выпуск А. С. Стабровский

П 27 Пермский университет в воспоминаниях современников / Отв. за вып. А. С. Стабровский.– Пермь: Изд-во Перм. ун-та, 1996. – Вып. III. Уральские просветители: семья Генкель.– 156 с.: ил. ISBN 5-8241-0109-4

В книге рассказывается о представителях семьи, члены которой тесно связаны с Пермским университетом с момента создания этого старейшего на Урале вуза и до настоящего времени. Среди них несколько профессоров, хорошо известных своими трудами биологам, географам и филологам страны. По учебникам и учебным пособиям, написанным членами семьи, учились и учатся многие поколения студентов.

Для всех, кто интересуется историей Пермского университета и не равнодушен к культуре, науке, образованию Западного Урала. Печатается по постановлению редакционно-издательского совета Пермского университета

Фотографии из семейного альбома М. А. Генкель. Фоторепродукции С. Болотовой


ISBN 5-8241-0100-4

© Пермский государственный университет, 1996


ИСТОРИЯ – ЭТО КОНКРЕТНЫЕ ЛЮДИ

ИЗ ИСТОРИИ НАУКИ

ПАМЯТИ АЛЕКСАНДРА ГЕРМАНОВИЧА ГЕНКЕЛЯ (к 100-летию со дня рождения)

ЖИЗНЬ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПРОФЕССОРА ПАВЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА ГЕНКЕЛЯ

ХРОНИКА СЕМЬИ ГЕНКЕЛЬ, СОСТАВЛЕННАЯ М. А. ГЕНКЕЛЬ (1993 г., апрель)

ЧАСТЬ 1. СОБЫТИЯ. ФАКТЫ. ЛЮДИ

ДЕТСТВО

ДВАДЦАТЫЕ ГОДЫ

ТРИДЦАТЫЕ – ГОДЫ СТРАХА. ПРОДОЛЖЕНИЕ РЕПРЕССИЙ В СОРОКОВЫЕ.

ГОДЫ СОРОКОВЫЕ. ВОЙНА

ЧАСТЬ 2. СЕМЬЯ

ОТЕЦ (1872–1927). ЕГО ПРЕДКИ

МАТЬ (1872-1952). ЕЕ ПРЕДКИ

СТАРШИЙ БРАТ ПАВЕЛ

МЛАДШИЙ БРАТ АЛЕКСЕЙ

СЕСТРЫ-БЛИЗНЕЦЫ ОЛЬГА И НИНА

АННА

МАРИЯ

ЧАСТЬ 3. ВСТРЕЧИ

ТЕАТРАЛЬНЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

ВСТРЕЧИ С ПИСАТЕЛЯМИ

ВСТРЕЧИ С УЧЕНЫМИ

ЧАСТЬ 4. МОИ ДЕТИ, ВНУКИ А. Г. ГЕНКЕЛЯ

ГЕОРГИЙ АНАТОЛЬЕВИЧ ВОРОНОВ

ЕЛЕНА АНАТОЛЬЕВНА МОСКАЛЬЦОВА (УРОЖДЕННАЯ ВОРОНОВА)

ТАТЬЯНА АНАТОЛЬЕВНА ЮШКОВА (УРОЖДЕННАЯ ВОРОНОВА)

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ВОСПОМИНАНИЯ

В. Н. Мирскова О ПРОФЕССОРЕ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРМАНОВИЧЕ ГЕНКЕЛЕ

В. В. Миронова НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ГОДЫ

Г. М. Гринева РАБОТАЛИ МНОГО, НО ЖИЛИ ВЕСЕЛО, ДРУЖНО

С. Ф. Николаев ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ

О. И. Богословская М. А. ГЕНКЕЛЬ – ЗАВЕДУЮЩАЯ КАФЕДРОЙ РУССКОГО ЯЗЫКА И ОБЩЕГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ «ЗОЛОТОЙ ВЕК» ЕЕ КАФЕДРЫ

Л. Ф. Еремина Я БЛАГОДАРНА СУДЬБЕ...

Е. Ф. Поршнева ИРИНА АЛЕКСЕЕВНА ГЕНКЕЛЬ

М. Н. Прокопьев Г. А. ВОРОНОВ: ОПЫТ ПРАКТИЧЕСКОЙ ЭКОЛОГИИ

Р. А. Юшков В ФИНЛЯНДИИ ДАВНЫМ-ДАВНО (не из моих воспоминаний)


ИСТОРИЯ – ЭТО КОНКРЕТНЫЕ ЛЮДИ


1996 год – юбилейный для Пермского университета, ему исполняется 80. Это и много и мало. Много – потому что уже более десятка поколений студентов прошли свой профессиональный путь, но и мало – в контексте истории страны, истории ее высшего образования и науки.

Однако такие даты заставляют на миг остановиться, чтобы оглянуться в прошлое и осмыслить настоящее. А прошлое университета, его начало неразрывно связано с именем АЛЕКСАНДРА ГЕРМАНОВИЧА ГЕНКЕЛЯ. О нем, его детях, внуках и правнуках эта книга...

Значительную ее часть составляет семейная хроника, написанная М. А. Генкель лаконично, ярко, можно сказать, сценарным языком. Это не только история семьи, рода, но и история русской интеллигенции, история России на переломном ее этапе, история одного из старейших вузов Урала, делаемая преданными своей профессии и науке людьми.

Для нас, современных читателей, наибольший интерес представляет личность А. Г. Генкеля, одного из основателей первого на Урале классического университета, видного ученого-биолога, щедрой души человека, альтруиста, всю свою жизнь посвятившего науке, просвещению народных масс; и его личность, его мироощущение во многом определяло атмосферу создаваемого им вуза.

В его честь Безымянная улица на Заимке переименована в улицу проф. А. Г. Генкеля, его именем назван ботанический сад, им заложенный.

Дети, унаследовавшие от отца увлеченность наукой, культурные традиции, интеллигентность, сочетающуюся с демократизмом, активно занимались научной, общественной, популяризаторской деятельностью, отличались артистизмом и душевной щедростью, пользовались и пользуются большой симпатией окружающих.

Семейная хроника, написанная членом этой большой замечательной семьи, несомненно, несет отпечаток личных настроений, субъективных оценок. Однако нужно отдать должное автору – в ней не только емкие характеристики, яркие портреты, но и зарисовки жизни университета разных лет, штрихи к истории страны. А научные очерки и воспоминания очевидцев многих событий существенно дополняют личное повествование М. А. Генкель.

Надеемся, что третий выпуск издания «Пермский университет в воспоминаниях современников» поможет Вам представить наш вуз живым организмом, тесно связанным с историей страны. А история – это конкретные люди. Жизнь и деятельность представителей династии Генкелей – яркий тому пример.

А. С. Стабровский,

директор музея истории университета


ИЗ ИСТОРИИ НАУКИ


ПАМЯТИ АЛЕКСАНДРА ГЕРМАНОВИЧА ГЕНКЕЛЯ1


(к 100-летию со дня рождения)


Р. А. HENCKEL. IN MEMORIAM ALEKSANDER HERMANOVICH HENCKEL (TOWARDS THE CENTENARY OF BIRTH)


А. Г. Генкель, один из основателей Русского ботанического общества, прожил всего 54 года (20 VII 1872 – 7 IV 1927). В 12 лет он потерял отца и с большим трудом пробивался в жизни, так как пенсию семья не получала, и А. Г. выполнял работу на дому, которую предоставляла его семье Николаевская железная дорога, где служил его отец.

В 1891 г. А. Г. закончил VII Петербургскую гимназию, а в 1896 г. – физико-математический факультет Петербургского университета. Он был оставлен X. Я. Гоби для подготовки к профессорскому званию, но без стипендии, и поэтому он одновременно работал в Центральном статистическом комитете.

Научную работу А. Г. Генкель начал еще будучи студентом второго курса университета под руководством X. Я. Гоби и Г. А. Надсона. Он изучал развитие низших организмов: возбудителя капустной килы, солнечника Нeliophrys variabilis, а также выделял мукоровые грибы в чистые культуры и занимался изучением их цитологии. Предварительное сообщение о ядрах у мукоровых было им напечатано в 1898 г., а большинство других его ранних исследований вышло в свет значительно позднее – в 1905, 1913 и 1921 гг.

Изучая тропизмы на чистой культуре мукорового гриба Phycomyce nitens, А. Г. открыл явление отрицательного металлотропизма под влиянием меди.

В 1897 г. А. Г. по состоянию здоровья (туберкулез) переселился в Одессу. В Новороссийском (ныне Одесском) университете, будучи ассистентом проф. Ф. М. Каменского, он сдал магистерские экзамены и после прочтения двух пробных лекций получил звание приват-доцента, но в исполнение обязанностей не смог вступить, так как из-за политической неблагонадежности не был утвержден в должности попечителем учебного округа.

В Одессе А. Г. начал изучение строения морских водорослей в зависимости от местообитания и степени засоленности воды. А. Г. Генкелем были открыты заросли филлофоры в Каркинитском заливе Черного моря, в дальнейшем подробно обследованные С. А. Зерновым (1913).

В Одессе А. Г. жил 4 года, затем переехал в Петербург, где стал ассистентом, а затем и приват-доцентом вновь у проф. Гоби. В 1902 г. он защищает в Петербургском университете диссертацию на степень магистра ботаники «К анатомии и биологии морских водорослей Cystoclonium purpurascens и Chordaria flagelliformis». В диссертации А. Г. описал новую ткань (пружинковую) у бурой водоросли Chordaria; строение и физиологические функции ткани специфичны и связаны с жизнью этой водоросли в черте действия приливной волны. В диссертации отмечается лабильность анатомического строения бурых водорослей и уделяется специальное внимание их механической ткани; он разработал новую для ботаники технику приготовления микротомных срезов путем заливки в целлоидин; описаны особенности плазмолиза у водорослей, которые повторно были описаны лишь в наше время, установлена природа фукозана и приведены новые данные по анатомии и цитологии водорослей. Результаты этого исследования вошли в известную сводку Ольтмансса, а также в книгу Кюстера (Küster. Die Pflanzenzelle, 1935).

Очень интересна также опубликованная значительно позднее (1912 г.) статья А. Г. Генкеля, посвященная строению и биологии бурых водорослей, обитающих в черте прилива (Pelvetia canaliculata, Ascophyllum nodosum и Fucus vesiculosus). В ней описана особая водозапасающая (ингибиционная) ткань у Pelvetia, играющая большую роль в сохранении жизнеспособности водоросли во время отлива. В этой статье также был описан разработанный им метод определения скорости набухания и отдачи воды у изучавшихся водорослей.

Последующие альгологические работы А. Г. были посвящены фитопланктону Каспийского моря. В 1911 г. он защитил в Новороссийском университете диссертацию «Материалы к фитопланктону Каспийского моря» (1909) на ученую степень доктора ботаники. Позднее (1925) А. Г. изучал фитопланктон Карского моря, развивая идею о связи в геологическом прошлом северных морских водоемов с Каспием на основании сходства и, по его мнению, идентичности некоторых видов планктонных диатомей.

С 1901 по 1916 г. А. Г. был приват-доцентом в Петербургском университете. Он участвовал в организации Каменноостровских сельскохозяйственных курсов, преподавал морфологию и систематику растений. Впервые в России в 1905 г. он ввел совместное обучение мальчиков и девочек в коммерческом училище Н. М. Глаголевой, где был в это время директором. Вместе с А. С. Черняевым и Н. М. Книповичем он участвовал в организации Курсов по энциклопедии высшего знания (вскоре закрытых царским правительством), позже, вместе с А. С. Черняевым, организовал вечерние общеобразовательные курсы и в течение трех лет был директором частного реального училища А. С. Черняева. Много внимания он уделял созданию учебных пособий для средней школы, в частности пяти выпусков «Школьного ботанического атласа» (первый выпуск его атласа вышел в свет в 1897 г., а 5-е издание – в 1916 г.). К стенным таблицам атласа им были написаны краткие очерки, опубликованные в виде небольших книжек со всеми таблицами данного выпуска.

Книга А. Г. «Краткий очерк морфологии растений» написана конспективно и все же содержит много информации. Есть в ней и новые предложения, а именно замена слова «семяпочка» более рациональным термином «семязачаток» (предложено в 1-м издании 1897 г.). В 5-м издании книги в главе о листорасположении в разделе о парастихах даются два новых оригинальных правила; к сожалению, на них не было обращено должного внимания в связи с тем, что они были изложены не в специальной работе, а в научно-популярной книге. Заканчивает этот раздел А. Г. такими словами: «эта часть морфологии потому особенно интересна, что непосредственно связывает биологическую науку с чистой математикой» (5-е изд., стр. 24). Помимо «Школьного ботанического атласа», А. Г. Генкелем были написаны и другие пособия для высшей школы, в частности небольшие книжки для учителей: «Микроскоп и простейшие способы пользования им» (1907) и «Тридцать простейших опытов по физиологии растений» (1904, 1907, 1911). К этому циклу публикаций принадлежит и книга В. Н. Кононова «Краткий очерк анатомии растений в микроскопических препаратах», вышедшая под редакцией и с введением А. Г. Генкеля (1910). Все эти издания явились ценными пособиями и широко использовались учителями. Известный физиолог М. С. Цвет в рецензии (1911) отметил достоинства книги В. Н. Кононова, а за «Тридцать простейших опытов» А. Г. Генкель получил диплом Международной ассоциации ботаников (так же, как и за один из выпусков «Школьного ботанического атласа»). Следует отметить, что А. Г. был превосходным педагогом, он настолько увлекал своих слушателей, что даже через 50 лет многие учившиеся у него с восторгом вспоминали о его уроках и лекциях.

А. Г. всегда стремился делиться своими знаниями и умел это делать, что проявилось в его популяризаторской и переводческой деятельности. Им были переведены такие крупные произведения, как «Жизнь растения» Кернера фон Марилауна (перевод совместно с В. А. Траншелем), «Распределение растений» Е. Варминга с рядом выполненных А. Г. оригинальных рисунков и его примечаниями. Им были переведены и снабжены примечаниями, а во многих случаях и оригинальными рисунками книги Э. Геккеля «Естественная история миротворения», «Мировые загадки», переведены книги по ботанике Кронфельда, Мигулы, Тимма, Меце и Кнута, Готана. Следует отметить также сделанные им переводы «Утопии» Томаса Мора и «Государства солнца» Т. Кампанеллы; в этих переводах он отдавал дань своим социалистическим убеждениям. К «Утопии» Мора была добавлена его небольшая статья о первых изданиях этой книги.

В своих ярких статьях А. Г. популяризировал науку в ряде журналов («Природа и жизнь», «Знание и жизнь» и «Вестник знания» – одним из основателей последнего он являлся). В них А. Г. вел борьбу за материалистическую науку и пропагандировал эволюционное учение; он успешно полемизировал в 1903 г. с Г. И. Чекаловым, который опубликовал антидарвиновскую книгу «Культура растений».

Из-за своих передовых взглядов А. Г. Генкель считался неблагонадежным, и это неблагоприятно сказывалось на его служебном положении. Только в возрасте 44 лет он, уже 5 лет имевший ученую степень доктора ботаники, получил кафедру морфологии и систематики растений во вновь открывшемся в 1916 г. Пермском университете. Здесь А. Г. опубликовал ряд работ по биологии диатомовых водорослей (1924, 1926), по развитию капустной килы (1922, 1923), симбиозу лишайников, развивая (1921, 1923) теорию хелотизма (теория лишайникового симбиоза, выдвинутая Швенденером), а также по вопросам симбиоза и симбиогенеза вообще. В 1925 г. была напечатана его монография «Материалы к фитопланктону Карского моря». Здесь же А. Г. завершает свою работу по фототропизму; он открыл, что изгиб при фототропизме связан с неравномерным распределением цитоплазмы, концентрирующейся на затененной стороне, где и наблюдается наибольший рост.

Для работ А. Г. Генкеля, как научных, так и популярных, характерен общебиологический подход даже в тех случаях, когда исследование касалось частных вопросов альгологии или микологии. А. Г. вырастил ряд учеников – альгологов и микологов. В Петербурге под его руководством работали альгологи В. Н. Кононов (1906), Б. Переслегин (1908), Е. А. Павский (1911–1913) и ряд других. Эти исследователи изучали строение и биологию бурых и красных водорослей в зависимости от характера местообитания, т. е. продолжали тематику своего учителя. А. Д. Миропольский, работая в криптогамической лаборатории Петербургского университета, изучал изменение ядер в развитии амебоидного организма Pseudospora nitellarum Cienk. Н. А. Наумов (1910), впоследствии член-корреспондент АН СССР, выполнял работу по гетероталлизму при образовании зигоспор у мукоровых грибов в чистых культурах. И. Е. Барбарин (1912) изучал цитологию аскомицета Sordaria fimiseda, причем обнаружил близость волютиновых зерен к ядерному веществу и тем самым предвосхитил современные взгляды в этом вопросе (полифосфаты + РНК). Ю. С. Шембель, впоследствии профессор в Астрахани, изучал строение пенька у гриба Coprinus stercorarius (1913). В. Гейльман и К. Федосов (1913) открыли конидиальный способ размножения у базидиального гриба Lycoperdon pyriforme и поставили его в связь с усиленным азотным питанием этого базидиомицета. К сожалению, ценное исследовании Гейльмана и Федосова сейчас полностью забыто. В Пермском университете под руководством А. Г. изучали влияние внешних условий на Cladophora glomerata Н. Д. Захарова и П. А. Генкель (1924, 1925), В. А. Новиков изучал симбиоз бурой водоросли Ascophyllum с сине-зеленой водорослью Rivularia; велись и другие исследования.

Некоторые направления работ А. Г. Генкеля в дальнейшем продолжил П. А. Генкель (лишайниковый симбиоз – 1936, 1938, 1946, 1973; развитие капустной килы – 1948; работы по тропизмам – 1960, 1966).

Получив кафедру в Перми, А. Г. принялся за ее организацию и отлично ее оборудовал. Был приобретен гербарий уральской флоры П. В. Сюзева, он сам нарисовал 1000 стенных таблиц, высокую оценку которым дал А. В. Луначарский во время посещения им Пермского университета, в 1926 г. при кафедре была создана библиотека, закуплены ценные реактивы, приборы и т. д.

Большую работу А. Г. провел в Перми как председатель комиссии по районированию Пермской губернии. Им впервые в нашей стране было подготовлено, а затем и проведено районирование губернии на округа и районы. Эта его работа отражена в ряде статей в журнале «Экономика», издававшемся в Перми.

В последние годы своей жизни в Перми А. Г. с увлечением занимался лекционной работой. Почти ежедневно по вечерам он выезжал в рабочие клубы, к красноармейцам и в другие аудитории с публичными лекциями, которые всегда имели неизменный успех. Умер А. Г. Генкель в 1927 г. Проводить его в последний путь пришли тысячи людей.

Уже больной и хорошо понимавший, что расстается с жизнью, он сказал моей матери, Анне Алексеевне Генкель, что если бы ему предстояло вновь прожить жизнь, он прожил бы так же, как он ее прожил. Нам должно быть отрадно, что этот большой труженик науки ушел из жизни глубоко удовлетворенный своей жизнью и деятельностью.

П. А. Генкель

Институт физиологии растений

им. К. А. Тимирязева АН СССР,

Москва.


ЖИЗНЬ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПРОФЕССОРА


ПАВЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА ГЕНКЕЛЯ


Выдающийся ученый – физиолог растений член-корреспондент Академии педагогических наук СССР, заслуженный деятель науки РСФСР, доктор биологических наук, профессор Павел Александрович ГЕНКЕЛЬ – родился в Санкт-Петербурге 26 января 1903 г. в семье известного ботаника-альголога Александра Германовича Генкеля, в то время приват-доцента С.-Петербургского университета. Когда П. А. подрос, он поступил в реальное училище. В 1916 г. семья А. Г. Генкеля переехала в Пермь, где усилиями молодых ученых-энтузиастов, в основном из Петрограда, стал создаваться новый (последний дореволюционный) университет. Все профессора этого университета были молоды; самому «старому» едва исполнилось 42 года. А. Г. Генкель стал заведовать кафедрой морфологии и систематики растений. В Перми П. А. продолжал учиться в реальном училище, по окончании которого в 1919 г. поступил на естественное отделение физико-математического факультета университета. Будучи студентом, с весны 1920 г. начал работать сначала на кафедре, которой заведовал отец, в качестве помощника преподавателя, затем препаратора, лаборанта. Позднее перешел на кафедру физиологии и анатомии растений. С 1923 г. преподавал в средней школе естествознание и химию. После окончания Пермского университета в 1924 г. оставлен на кафедре анатомии и физиологии растений, которой заведовал проф. Д. А. Сабинин. Под руководством Д. А. Сабинина П. А. проработал до 1929 г., до отъезда Сабинина из Перми. Сначала П. А. был научным сотрудником, затем ассистентом, доцентом, а с 1931 по 1939 г.– профессором и заведующим кафедрой. Одновременно он являлся деканом биологического факультета, а с 1936 по 1939 г. – директором Научно-исследовательского института при Пермском университете. В 1930-1933 гг. П. А. заведовал кафедрой физиологии растений Уральского сельскохозяйственного института в Перми.

В 1939 г. по приглашению акад. А. Н. Баха, который тогда был директором Института физиологии растений им. К. А. Тимирязева АН СССР, П. А. переехал из Перми в Москву и стал заведовать в ИФРе лабораторией. В ИФРе П. А. проработал вплоть до 1983 г., т. е. 44 года. Сначала его лаборатория называлась лабораторией солеустойчивости, затем физиологии растительной клетки, позднее – засухо- и солеустойчивости и, наконец, засухоустойчивости. После его смерти (П. А. скончался 9 сентября 1985 г.), в 1986 г. лаборатория засухоустойчивости объединена с лабораторией водного обмена. В 1950–1956 гг. П. А. одновременно являлся заместителем директора ИФРа, в 1955–1960 гг. – заместителем академика-секретаря Отделения биологических наук АН СССР. При его непосредственном участии создан фитотрон института физиологии растений им. К. А. Тимирязева АН СССР, начали издавать журнал «Физиология растений» (заместителем главного редактора которого он был 24 года), «Детскую энциклопедию». П. А. был членом редколлегии многих научных журналов, ответственным редактором более 60 монографий и сборников. 8 лет он являлся председателем Ученой комиссии по естествознанию Министерства просвещения РСФСР, 6 лет – председателем экспертной комиссии ВАКа по биологии и еще 2 года – ее членом, ряд лет – членом сельскохозяйственной секции Комитета по Ленинским и Государственным премиям, председателем специализированного совета по присуждению ученой степени кандидата биологических наук при Институте истории естествознания и техники АН СССР.

Интенсивную научно-исследовательскую и научно-организационную работу в Москве, так же, как и в Перми, П. А. успешно сочетал с педагогической деятельностью. В 1939–1941 гг., 1946 г., 1955–1959 гг. он читал лекции на кафедре физиологии растений МГУ, в 1943–1956 гг. – в Московском областном педагогическом институте.

Докторскую диссертацию «Исследования по физиологии засухоустойчивости» П. А. защитил вскоре после переезда в Москву, в 1940 г. Защита проходила в МГУ. Материалы диссертации легли в основу его первой монографии «Устойчивость растений к засухе и пути ее повышения» (1946). За эту работу Президиум АН СССР в 1947 г. присудил П. А. премию имени К. А. Тимирязева. В 1959 г. П. А. избран членом-корреспондентом Академии педагогических наук РСФСР, а в 1968 г. – членом-корреспондентом Академии педагогических наук СССР.

Научные интересы П. А. были необычайно широки и разносторонни, а эрудиция – поистине феноменальна. Большинство его работ посвящено проблемам экологической физиологии и физиологии растительной клетки, а также истории биологии. Ряд работ касается таких общебиологических проблем, как анабиоз, симбиоз, покой. После смерти Н. А. Максимова П. А. стал ведущим специалистом страны по экологической физиологии, прежде всего по устойчивости растений к водному дефициту, перегреву, засолению. Им и его сотрудниками выполнены фундаментальные исследования физиологических изменений у растений различных экологических групп в стрессовых условиях и путей адаптации к этим условиям. Используя адаптационные возможности организмов, П. А. разработал метод предпосевного закаливания растений к засухе. Доказано, что для сельскохозяйственных культур многих видов и сортов – пшеницы, кукурузы, проса, сахарной свеклы, картофеля, фасоли, моркови, гречихи – предпосевное закаливание увеличивает устойчивость к обезвоживанию и перегреву, интенсифицирует метаболизм; в засушливых условиях повышает урожай на 20–30 % по сравнению с незакаленными растениями. Этот метод в настоящее время с успехом применяется в ряде стран, в том числе Индии и Австралии. П. А. разработал также методы повышения устойчивости растений к разнокачественному засолению. Проблемам солеустойчивости посвящено подготовленное им в 1954 г. XII Тимирязевское чтение «Солеустойчивость растений и пути ее направленного повышения».

П. А. предложил новую классификацию ксерофитов и галофитов, ввел понятие сопряженной устойчивости (т. е. устойчивости одновременно к нескольким неблагоприятным факторам), которая может быть как положительной, так и отрицательной, разработал ряд новых методов диагностики способности растений выносить обезвоживание, перегрев, избыток солей. Эти методы широко применяются и поныне.

В связи с проблемами адаптации П. А. уделял особое внимание физиологическим изменениям при покое, анабиозе, симбиозе. В итоге его исследований стало вероятным, что лишайниковый симбиоз возник на основе не двойственного (как было принято считать), а тройственного «союза» гриба, водоросли и бактерии (азотобактера, а в некоторых случаях байеринки). Бактериальная компонента выделена им впервые.

П. А. неизменно уделял внимание все еще дебатируемому вопросу о том, является ли ответная реакция организмов на различные неблагоприятные внешние воздействия специфической или неспецифической. П. А. полагал, что исследования по физиологии устойчивости должны быть направлены прежде всего на выяснение особенностей адаптационных изменений у растений различных экологических групп в зависимости от характера, повреждающего фактора. Эти высказывания П. А. столь же актуальны сегодня, как и тогда, когда они были сделаны.

Исследования П. А. по устойчивости растений отличаются поразительным размахом: они проводились и в полевых условиях, и в лаборатории, и в фитотроне на уровне популяций организмов, их отдельных органов, тканей, клеток и, наконец, органелл с привлечением целого арсенала физиологических, биохимических, цитологических, молекулярно-биологических методов. Все сделанное П. А. (а сделано им немало) вошло в золотой фонд экологической физиологии. Идеи П. А. еще долго будут освещать путь новым и новым поколениям исследователей.

П. А. занимался также историей науки. Он – автор монографий, посвященных жизни и деятельности Д. А. Сабинина, Х. Я. Гоби, А. Г. Генкеля, ряда историко-научных обзоров. Его перу принадлежат свыше 300 научных и научно-популярных работ, в том числе 6 монографий и 6 учебников для высшей и средней школы. Достойным признанием его научно-педагогических заслуг стало присвоение почетного звания заслуженного деятеля науки РСФСР, присуждение премии имени К. А. Тимирязева, избрание членом-корреспондентом Академии педагогических наук РСФСР, членом-корреспондентом Академии педагогических наук СССР.

П. А. был не только талантливым ученым, педагогом, организатором науки, но и замечательным человеком. Это была яркая, незаурядная личность. Жизнерадостный, веселый, остроумный, темпераментный и эмоциональный, П. А. был очень демократичен в общении с окружающими и доброжелателен, и хотя это может показаться малоправдоподобным, но для него было удовольствием доставлять людям радость, делать добро (разумеется, абсолютно бескорыстно). Он был на редкость душевным и отзывчивым человеком. Все, кому посчастливилось близко знать Павла Александровича, навсегда сохранят о нем самые светлые воспоминания.

В. Н. Жолкевич

Институт физиологии растений

им. К. А. Тимирязева Российской

Академии наук, Москва


ХРОНИКА СЕМЬИ ГЕНКЕЛЬ, СОСТАВЛЕННАЯ М. А. ГЕНКЕЛЬ


(1993 г., апрель)


Кто имеет право писать свои воспоминания? Всякий... Для того, чтобы писать свои воспоминания, вовсе не надобно быть ни великим мужем, ни знаменитым злодеем, ни известным артистом, ни государственным человеком, для этого достаточно быть просто человеком, иметь хоть что-нибудь для рассказа и не только хотеть, но и сколько-нибудь уметь рассказать. Всякая жизнь интересна: не личность, так среда, страна занимает, жизнь занимает.

А. Герцен


ЧАСТЬ 1. СОБЫТИЯ. ФАКТЫ. ЛЮДИ

ДЕТСТВО

Счастливая, невозвратимая, золотая пора детства!.. Идет война с Германией 1914–1918 гг., но мы, дети, ее не ощущаем, занятые своими ребячьими забавами.

Первое впечатление моего детства связано с отцом. Мне было 4 года. Старшие дети болели корью и остались в Петербурге с матерью, бонной и няней. Меня с отцом отправили на дачу в Финляндию. Обслуживала нас горничная финка Анна-Мари. Помню, как каждое утро я проводила с отцом в лесу, как он терпеливо учил меня познанию природы: называл растения, обращал внимание на уродливые наросты на деревьях, на грибы-слизевики («папина каша» – называли мы их), учил различать голоса птиц. Затем мы вернулись в Петербург.

Помню большую господскую квартиру в Петербурге на углу набережной реки Карповки с очень удобным расположением комнат, с большой кухней и длинным коридором.

Справа от входа была спальня родителей, рядом комната мальчиков, затем комната бонны и трех девочек, комната няни, где помещалась четвертая девочка Ася. Слева большая комната – кабинет отца, из нее вход в «фонарик» (маленькая комнатка типа закрытого балкона) с витражами. В ней диктофон Эдисона. В большой комнате книжные шкафы, письменный стол, диван, медвежья шкура на полу. Далее по коридору была столовая, из нее вход в комнату бабушки Анны Васильевны, вдовы генерала А. И. Макшеева, и ее старшей незамужней дочери Натальи.

В конце коридора «удобства»: ванна и туалет, справа дверь на кухню и черный ход.

Режим дня был такой: отец, который всегда вставал очень рано, завтракал со старшими детьми и уходил на работу, а они в школу.

Младшие с бонной Люцией Ивановной после завтрака шли гулять. Она была латышкой, но отлично знала немецкий язык, разговаривали только на немецком. Когда отец возвращался к обеду, вся семья собиралась за столом.

В те дни, когда у отца не было занятий в университете, он «говорил в трубу», как выражались дети, т. е. наговаривал на диктофон текст своих статей. Потом приходила машинистка и перепечатывала этот материал.

В 1916 г., видимо в сентябре, состоялся наш переезд в Пермь. В Перми встречал дядя Герман, брат отца, который в то время был директором 1-й мужской гимназии.

Генкель Герман Германович (1865–1941) – профессор Петербургского университета, специалист по классической филологии, семитолог. Был женат, имел троих детей. Герман (Буня), видимо, был в Добровольческой армии, эмигрировал в Югославию, Анна (Люля) – искусствовед, работала в Эрмитаже, погибла во время блокады Ленинграда, Надежда уехала до революции с мужем-англичанином в Египет.

Квартира дяди Германа была при гимназии (ныне один из корпусов мединститута на улице К. Маркса).

Был серый осенний скучный день. Ехали довольно долго на трех извозчиках. Поскольку шла война и в городе было много беженцев, то с квартирами было трудно. Нам отвели полуподвал на углу улиц Вознесенской и Оханской (сейчас ул. газеты «Звезда» и Луначарского).

В 1917 г. мы жили на Торговой (Советской), 32, наискосок от Театрального сада. Расположение комнат было таким же, как в Петербурге.

Воспоминание о февральской революции было как о чем-то очень радостном. Все (чиновники, студенты, офицеры, гимназисты) ходили веселые, с красными бантами на груди. Иное впечатление было от Октябрьской революции. В день, когда она свершилась, я с мамой была в гостях у дяди Германа. Вдруг началась стрельба. Мама заторопилась домой, но дядя Герман нас не отпускал почти до самого вечера. Вечером родители свалили в глухой коридор (без окон), который разделял квартиру на две половины, тюфяки, и мы, все дети, улеглись на полу вповалку, что очень нас веселило. Была опасность, что пули могут залететь в окна. С нами в Пермь приехала няня Дуня.

(Евдокия Васильевна (Павленко) пришла к нам в няни в 1903 г. и ушла, выйдя замуж, в 1918 г. Была очень миловидна, и все солдаты кордона при маяке Стирсуден в Финляндии ухаживали за ней, но только один Павленко последовал за ней в Пермь. За него она и вышла. Он никогда не работал, занимался спекуляцией. Мы с братом Павлом после войны, когда нашли ее, стали посылать ей деньги. Когда Дуня состарилась, Павленко выдал ее за сестру и привел в дом молодую жену. Дуня воспитывала его дочерей.)

Зимой 1918 г. отец с Павлом отправились «мешочничать», т. е. менять в деревне вещи на продукты. Они попали в деревню, занятую красными. Отец был человеком небольшого роста, плотного сложения, с полным лицом. Одет был прилично – словом, «буржуй». Его как «буржуя» красные хотели расстрелять, но местный учитель, знавший отца, убедил красногвардейцев, что это не «буржуй», а преподаватель.

1918-й вспоминается как очень голодный год. Мы с Дуней ходили в королевские номера (гостиница купца Королева), где нам по папиному пропуску наливали котелок баланды и давали 2 котлеты из конины, которые поедали младшие дети, т. е. я и Ася.

Мать сделала попытку уехать в деревню с тремя дочерьми. Мы (мама, Оля, я и Ася) приехали в деревню Стряпунята, занятую белыми, и были потрясены после нашей голодовки обилием пищи. С жадностью накинулись мы на чудный ситный хлеб. Прожили там неделю, и нам все же посоветовали уехать, так как началось наступление красных и нам, «буржуям», оставаться было опасно. Вернулись. Летом родители сняли дачу в Верхней Курье и кормили нас огурцами (в неограниченном количестве) и хлебом небольшими дозами, получаемым по карточкам.

В декабре 1918 г. город заняли белые. Сразу открылись все магазины вплоть до ювелирных. Всего стало много. Помню, что мама покупала крупчатку, из которой Юзик с Лешей пекли пироги и булки.


(Иосиф Шанявский (Юзик) был пасынком дяди Германа. Он был любимцем матери (вторая жена Германа Германовича Генкеля Валерия Викентьевна), она страшно баловала его. Когда он вырос, то не работал и жил на иждивении очередной «жены». Он был очень красив. Дядя Герман рассказывал мне, как Юзик пригласил родителей в Томск «на свадьбу», что они приехали, и их в холод, дождь даже не пустили в дом родители невесты, так как жених-авантюрист уже успел скрыться.

Юзик дезертировал из белой армии, но постоянно ходил в театр, рискуя встретить там знакомых офицеров. Некоторое время скрывался у нас.)

Началось наступление красных. Обыватели, пережившие красный террор (расстреливали «буржуев», топили священников в Каме и прочие зверства), массово бежали из города. Эвакуировалась вся интеллигенция: учителя, врачи, адвокаты, бухгалтеры и др.

Ректор университета отдал приказ об эвакуации. Подготовили к отправке оборудование, но не вывезли, так как не хватило вагонов. Погрузили весь личный состав в эшелон и поехали. Помню разговор между родителями:

Мама: – Я не поеду в эвакуацию. Мы потеряем всех детей.

Отец: – Но ты помнишь, Анечка, как меня красные чуть не поставили к стенке!

Мама: – Ну что же, придется ехать!

Помню очень трудное и медленное путешествие в теплушках. Мальчики с отцом бегали за кипятком, рискуя отстать от поезда, ибо сигналы не подавались. Поезд останавливался где попало.

Помню, как ассистент отца П. Н. Красовский соскакивал на ходу, срывал какое-нибудь растение и снова запрыгивал в теплушку. Добрались до Екатеринбурга. Там была длительная стоянка. Отец повел нас в краеведческий музей. Он помещался в Ипатьевском доме. Нам разрешили зайти в тот подвал, где была зверски убита царская семья. Подвал как подвал, но на стене дырки от пуль. Сейчас этот дом снесен.

Подъезжаем к Камышлову. Оля «выдает» приступ аппендицита. Мама решительно отказывается ехать дальше, так как девочку нужно срочно оперировать. К счастью, в Камышлове живет подруга мамы по медицинским курсам Лесгафта Шурочка, а ее муж – хирург. Высаживаемся. Нас очень приветливо принимает священник Мухин, отец Шурочки. Ее муж в тот же день делает операцию Оле.


Через 2 недели отец с Павлом уезжают в Томск, куда уже прибыл Пермский университет.

Дом Мухина, добротный каменный, после эвакуации хозяев занимают под штаб белые. Мы живем в одной из комнат второго этажа. За стеной вечный шум, мат, пьянка. Уходят белые, приходят красные. Картина та же самая: шум, мат, пьянка. Мать трепещет по ночам, так как от штаба нас отделяет лишь дверь, заставленная комодом. Она боится, что ворвутся пьяные командиры. Девочек по вечерам не выпускает во двор. Однажды днем к нам зашел матрос, весь обвешенный оружием.

– Подавай, бабка, золото, которое у тебя есть.

Мама выстроила нас всех по росту и ответила:

– Вот мое золото! Забирай, коли оно тебе нужно.

Матрос добродушно рассмеялся. Сел за пианино, сыграл «чижика», поднял крышку, заглянул туда и ушел.

Наконец А. И. Дергачев, заведующий гороно, нашел маме работу и жилье в детском саду. Алексей Иванович очень жалел мою бедную мать и ее выводок. Это был благороднейший и добрейший человек. Однажды он пришел и вручил маме ее диплом. В городе был создан сангородок для борьбы с эпидемией сыпного тифа, всех медицинских работников мобилизовали. – «Анна Алексеевна, возьмите ваш диплом и спрячьте его подальше. Если вас мобилизуют, то погибнете и Вы, и Ваши дети».

Впоследствии родители дружили с семьей Дергачевых, которая тоже вернулась в Пермь. Мама очень любила бывать в этой семье, а они все любили ее интересные рассказы. Вот откуда драматический талант у моих братьев!

Когда А. И. вышел на пенсию, я помогла устроиться ему в Пермский пединститут преподавать латинский язык.

Мы поселились в детском саду в летней неотапливаемой комнате. Ночью выносили тюфяки на лестничную площадку, так как снизу шло тепло от нетопленых печей. Брат Алексей таскал дрова и топил печи. Я много времени проводила в холодной комнате, моя посуду, и в результате получила в 9 лет свое первое воспаление легких.

Маме было очень трудно работать воспитателем, поскольку она не умела ни петь, ни танцевать, ни лепить. Помогали коллеги, которые, жалея ее, присоединяли детей ее группы к своим.

Мы ходили в советскую трудовую школу. Перед каждым уроком пели «Интернационал». Дисциплина была ужасная, учителей не слушались. Всем в школе заправлял учком.

Видимо, в марте 1920 г. в Пермь вернулся из эвакуации отец. Его называли «первой ласточкой». Университет, хотя весь личный состав отсутствовал, продолжал работать. Ректор А. С. Безикович пригласил местных учителей и инженеров в качестве преподавателей вуза, а ГУС (государственный ученый совет) щедро «выдавал» им звание профессора.

В Камышлове мы встретили свою бывшую прислугу Настю, которая была замужем за комиссаром. Он и помог нам выбраться из этого города.

Снова теплушка, печка-буржуйка, которую топит Леша, а мама печет оладьи. Наконец добрались до Перми. Снова поселились в своей бывшей квартире, но 3 комнаты были уже заняты семьей профессора В. Э. Крусмана. С Крусманятами жили дружно, были сверстниками. Гертруде (Тусе) и нашему Павлу было по 17 лет. Это была первая любовь Павла.

Беатрисса была сверстницей Оли и Нины, которым было по 15 лет, Харольд (Голя) – сверстником Алексея, они вместе готовили обеды, пекли хлеб, помогая своим матерям. Я дружила с Маргаритой (Лялей), нам было по 10 лет. Ася – с Джиневрой (Джимой), им было по 6 лет, и пятилетним Вовой. Владимир Эдуардович Крусман вскоре разошелся с женой и уехал с ее молоденькой племянницей в Москву, где умер через 2 года. Он хотел взять Беату и Вову, но жена была против. Она с детьми тоже потом перебралась в Москву и продолжала дружить с моей матерью. Беата умерла молодой, Голя погиб на фронте, судьба остальных детей мне неизвестна.


ДВАДЦАТЫЕ ГОДЫ


Вспоминается 1921-й. Это был год неурожая и страшного голода в Поволжье, который распространился на всю страну. Мы теперь жили на Заимке, в красном доме (ныне Генкеля, 4).

Помню, как мы с Лешей выстаивали громадную очередь в студенческой столовой, чтобы получить большую кастрюлю баланды, кашу-шрапнель (перловку) с минимальным количеством хлеба. Очередь занимал отец (он никогда не получал обед без очереди), а потом подбегали мы. Зимой ежедневно варили полпуда мерзлой сладкой картошки. Родители, добрые люди, в 1918-м делились последним с вдовой ботаника Коржинского, которую отец поселил у себя. В 1921 г. они выписали из Петербурга тетю Талю, погибавшую там от голода.

(Макшеева Наталья Алексеевна, незамужняя сестра моей матери, старшая дочь генерал-лейтенанта А. И. Макшеева. По профессии преподаватель русского языка и литературы, литературовед, переводчик, писательница. Перевела с немецкого воспоминания Мейзенбуг, гувернантки дочерей Герцена. Свободно владела немецким и французским.)

Тетя Таля пыталась с нами заниматься французским языком; мы всегда убегали, а затем стали посещать «китайскую пытку» (читали роман Буссенара «Стрекоза в Китае») по очереди.

Личная жизнь тети Тали не сложилась. Она осталась старой девой и ушла в религию. Каждое утро она шла к ранней обедне, а по воскресеньям мы шли с ней ко всенощной. Из всех детей нашей семьи только я одна поддалась ее влиянию.

Тетя Таля была человеком не от мира сего. Ее отличала необыкновенная рассеянность, которая нас, детей, смешила.

Например, тетя Таля стоит у самовара и сыплет чай в самоварную трубу.

– Тетя Таля, что Вы делаете?

– Я завариваю чай.

Папе она говорила так:

– Саша, ты отлично разбираешься в астрономии. Почини, пожалуйста, выключатель.

Погибла она во время блокады Ленинграда в 1941 г. Шла в церковь, попала под обстрел, была контужена и вскоре скончалась в больнице.

Я, Леша и тетя Таля часами чистили картошку: потом приходили родители и начинали делить хлеб.

Отец говорил:

– Павлу (его любимец) отрежь побольше. Он уже взрослый, ему мало такой порции.

Мать:

– Но Ася (любимица мамы) растет, она после менингита, ей надо побольше.

Отец:

– Ну хорошо! Режь всем одинаковые куски.

Чтобы как-то выйти из этой голодной жизни, завели поросенка Митьку, мою огромную любовь, и 5 куриц, за которыми также ухаживала я. Курицы неслись нерегулярно, поросенок сдох в полгода. Развели кроликов. Кролики сдохли. Эпидемия. Фермерского хозяйства не получилось. Тогда отец организовал ряд субботников на запущенном пустыре перед главным корпусом ПГУ, чтобы посадить картофель. Но участок был мал для всех университетских. Отец со свойственной ему энергией выхлопотал большой участок под названием «Пеньки». Теперь на этом месте расположен мясокомбинат. «Пеньки» – участок, на котором был вырублен лес, а пни остались. Пришлось их корчевать. Жены профессоров проклинали отца за этот адский труд. Зато осенью был снят богатейший урожай, так как земля была очень хорошей.

В 20-х годах «первопризывники» – так называли профессоров, первыми приехавших в Пермь, – «слиняли». Они были очень плохо одеты. Старую одежду износили, новую купить было негде и не на что. Правда, всегда величественно и импозантно выглядели очень пожилые тогда профессора Бронислав Фортунатович Вериго и Виктор Карлович Шмидт. Они ходили в хороших костюмах, накрахмаленных сорочках и при галстуках. Помню профессоров Д. В. Алексеева, А. А. Рихтера, А. И. Луньяка, Б. К. Поленова и своего отца в поношенных ватниках и огромных подшитых валенках. Жены профессоров тоже были одеты плохо и старомодно. Донашивали старые платья, сшитые по моде 900-х годов, с юбками до пят. Только одна Павла Павловна Шмидт следила за модой. Пик моды являла собой красивая Лелика, дочь профессора Симоновича, которая училась на 1-м курсе медфака ПГУ.

В. К. Шмидт с некоторым ужасом спрашивал у своего ассистента:

– А что у мадемуазель Симонович есть какая-нибудь юбочка? – и успокаивался, получив утвердительный ответ. Лелика забегала вперед моды, демонстрируя мини-юбки, которых тогда еще никто не носил.

Вспоминается Заимка. Для нас это была не только часть города рядом с Пермью-II, но и целый мир, университетский мир, с его неписаными законами нравственности, общественным мнением, с интересными докладами в научных обществах, со спектаклями драмкружка, с веселыми вечерами, маскарадами, коллективным катанием на «скелетоне» (громадные санки), на лошадях по городу во время масленицы. Студенты и научные работники жили тогда одной семьей. Например, летом преподаватели-биологи проводили занятия, экскурсии, а вечером вместе со студентами (на биостанции в Нижней Курье) шли купаться в Каме, играть в лапту, городки, крокет. Зимой по очереди собирались на квартире профессоров, читали научные доклады, пили чай со скромным угощением в виде печенья, которое пекли жены, участвующие в этих вечерах, особенно на заседаниях ОФИСа (общество философских и социальных наук).

Общественное мнение Заимки осудило, например, поступок А. Н. Нефедьева, который развелся с женой и женился на молодой девушке. Если Нефедьев с молодой супругой приходил в театр, то со всех сторон на них направлялись лорнеты профессорских жен. Если Нефедьевы шли в гости, то все дамы демонстративно покидали помещение. В результате Нефедьевы вынуждены были уехать из Перми.

Вместе горевали о красавице химике Анне Александровне Бессоновой, отравившейся от безнадежной любви к Д. А. Сабинину. Помню ее в костюме Коломбины, танцевавшей с «Онегиным», Евгением Сильвиевичем Данини. Какая была красивая пара!

Душой общества на Заимке в те годы был профессор Дмитрий Викторович Алексеев. Он был талантлив, блестяще читал лекции по химии, на которые бегали из города (из Земского дома) даже филологи. Необыкновенно весело и остроумно организовывал университетские семейные вечера: ставили шарады, танцевали, играли в разные игры, декламировали. Его школу в этом отношении прошел Алексей Генкель, ставший впоследствии остроумным и изобретательным конферансье.

Приметой Заимки были и «огурцы», т. е. 2 группы частной школы Марии Войцеховны Сабининой, матери профессора Д. А. Сабинина. «Огурцами» нас называли потому, что ученики были разного возраста и, следовательно, разных габаритов, от двенадцатилетнего Андрея Рихтера до восемнадцатилетнего Бориса Кунгурцева. Мария Войцеховна не сработалась с администрацией железнодорожной школы и уволилась, уведя с собой десяток учеников. Набрала еще несколько переростков, отставших от сверстников по тем или иным причинам, предложила родителям научных работников отдать своих детей в ее школу, чтобы им не бегать в город, который находился в 5 километрах от вокзала Пермь-II и университета. В этой школе учились Андрей Рихтер, Мария Генкель, Ваня и Леля Луньяк и другие.

Преподаватели – научные работники ПГУ. Математику в старшей группе вел Б. В. Бородин, химию – Л. Е. Сабинина, естествознание – Преображенская. Все остальные предметы, сливая обе группы в одну, вела словесник Мария Войцеховна. Кроме русского, литературы, французского, географии и истории она, увы, вела и математику в младшей группе. Андрей Рихтер, обладая феноменальными способностями по математике, занимался в старшей группе. Это был уникальный ребенок, совершенно не управляемый. Он мог во время урока влезть на шкаф (занимались в квартире Сабининых) и закричать петухом. Мог, сидя на лестнице главного корпуса, хватать студенток за ноги и кусать их. Все это объясняли неправильным воспитанием. Мать баловала его без меры, а отец поколачивал. На Заимке сплетничали, что отец Рихтер жесток, что он держит череп своего отца на письменном столе и т. д. Андрюша, мой преданный поклонник, однажды залепил мне пощечину. Прибежала мать просить у меня прощения, и с ней у нас случилась истерика.

Мария Войцеховна любила «показуху». Поэтому «огурцы» часто выступали на университетских вечерах, разыгрывая сценки на французском языке или играя в пьесах А. Н. Островского. Неподражаемо играла роли свах пятнадцатилетняя Леля Луньяк.

В 1922 г. отец с помощью своих уже подросших детей создал ботанический сад, отгородив забором часть пустыря перед главным корпусом. Садовник Ян Янович Гиршфельд говаривал: «Вот это наш участок, дальше Кромера (профессор-фармацевт), а там вражеска территория», т. е. участок Рихтера, которого отец не любил. Единственный рабочий, некто Головушкин, почти ежедневно обедал у нас.

Мать: – Головушкин, вымойте руки перед едой!

Головушкин: – Зачем же, Анна Алексеевна? В свой же рот пойдет.

В саду отец выращивал громадное количество цветов, которые мы обрывали, чтобы поднести букеты любимым артисткам; разные экзотические растения (обмен семенами происходил со многими странами мира), которые позже перевели в выстроенную теплицу. Полуразвалившаяся, она сохранилась до сих пор.

Отец находил в главном корпусе студентов, болтавшихся без дела в коридорах, приводил их в ботанический кабинет, усаживал за большой стол и раздавал им семена, которые они паковали в пакетики. Сам же он в это время развлекал их рассказами о своих экспедициях, смеялся, шутил с ними, и они были довольны.

На Заимке была сочинена коллективными усилиями комическая поэма. Вот некоторые куплеты:


Соль земли

Вот наш маленький Федотик

Бодро открывает ротик,

По Японии шагает

И червей всех собирает.

Вот Полканов, муж певицы,

Красотой как царь-девица!

Вот профессор наш Луньяк:

Не то чех, не то словак.

Спирт казенный дует лихо,

А насчет науки тихо!

Генкель тянет воз с семьей,

Заварзин – свинья свиньей!


Федотов в 1916 г. съездил в Японию и привез большую коллекцию червей. Характеристика Заварзина, конечно, не верна. Это был крупнейший ученый, хороший человек и прекрасный администратор.

Его ассистенты – Лазаренко, Данини и Орлов (впоследствии академик) – души в нем не чаяли.

В 1923 г. начался НЭП. Все ожили. Как по мановению палочки появились продукты, стабилизировалось денежное обращение. Счет пошел уже не на миллионы, а на рубли и червонцы. Бывало, раньше просишь: «Мама, дай лимончик (миллион) на мороженку».

Мы стали хорошо питаться. Каждую пятницу мама отдавала монашке Верочке пуд крупчатки, масло, яйца, и на другой день она приносила испеченные пироги и шаньги.

Два дня студенческая молодежь, друзья брата и старших сестер, поедала эту стряпню. В доме всегда было шумно и весело. Однажды на святках ввалилась компания человек в 30 (мы уже жили на 3-м этаже красного дома, где в зале могли танцевать одновременно 15 пар) в облике колоды карт.

Но веселая компания скоро распалась. В 1923 г. была произведена «чистка студенчества» с целью пролетаризации вуза. Первая волна пролетаризации произошла в 1921 г., когда в ПГУ влили студентов ПИНО (Пермский институт народного образования). Это был карликовый вуз, который не имел ни своей площади, ни своих кадров, поэтому его и слили с педфаком университета. В 1923 г. под флагом борьбы с «белоподкладочным», аристократическим студенчеством была исключена почти вся интеллигенция, например, дети агронома братья и сестра Янчевские, С. Колотова, дочь мелкого торговца, дети священников Серебренников и Степанов и др. В компании по чистке активную роль играл председатель студенческого исполнительного бюро Василий Тиунов, впоследствии, с 1951 по 1961 г., ректор университета, который, возможно, всю жизнь считал, что совершил подвиг, «очистив вуз от буржуазии».


Уцелела в период «чистки» Евгения Андреевна Заварыгина, дочь адвоката, потому что Тиунов пожалел ее. Е. А. Заварыгина училась на историческом отделении ФОНа (факультет общественных наук), затем педфака, писала диплом на тему «Социальный состав героев романа Д. Н. Мамина-Сибиряка». Впоследствии я привлекла ее к работе над «Словарем» писателя: она помогала мне в технической работе и стала моим верным другом.

Исключенные студенты тяжело переживали эту несправедливость. Степанов сошел с ума. Некоторые покушались на самоубийство. Группа студентов (12 человек) написала письмо Н. К. Крупской, и вскоре они были восстановлены. Среди них была и С. С. Колотова, впоследствии кандидат биологических наук, научный сотрудник ЕНИ (естественнонаучного института при ПГУ).


ТРИДЦАТЫЕ – ГОДЫ СТРАХА.


ПРОДОЛЖЕНИЕ РЕПРЕССИЙ В СОРОКОВЫЕ.

В 1933 г. я жила в Москве и работала в районной библиотеке. Однажды ко мне пришел пожилой гражданин и сказал:

– Я работаю во Фрунзенском райкоме партии. Просматривая списки служащих, составленные на предмет чистки аппарата, я наткнулся на вашу фамилию. Вы не дочь Александра Германовича Генкеля?

– Дочь.

– А я его кузен Адольф Шнабель. Вскоре он ушел, а я, очень испуганная (какой аппарат? какая чистка?), звоню маме.

– У папы был кузен Адольф?

– Да, конечно. Добрейший и милейший человек!

Адольф был большевиком, активным участником революции 1905 г., а после ее поражения эмигрировал в Америку, где стал рабочим завода. Когда мы встретились, ему было за 50, а жене Рае лет 27. Адольф, который стал часто заходить на Трубниковский (семейное гнездо, где в семье зятя жила мама), шутил: «Рая моя седьмая жена, но не последняя».

Я тоже часто забегала к ним. Как-то вечером я была у Адольфа.

Послышался громкий стук в дверь. Вошли чекисты и стали производить обыск. Они усердно искали золото, которое он якобы привез из Америки. Какое золото могло быть у простого рабочего? Адольфа вскоре арестовали, а за квартирой была установлена слежка.


Соседи Шнабелей предупредили нас, что забирают всех, кто приходит в эту квартиру. Адольф исчез бесследно. Раю мы потеряли из виду.

Сергей Васильевич Фрейганг, кузен моей матери, был посажен и исчез бесследно, а семья из Петербурга была выслана в Старицу. Сам дядя Сережа – скромный банковский служащий, жена его домохозяйка, дочери-инвалиды. В Старице тетя Нина сдала обеих в инвалидный дом, который во время войны уничтожили немцы. Я посылала им деньги через тетю Талю, так как отправлять посылки «врагам народа» было невозможно.

Моя кузина Ольга Шталь вышла замуж за барона Павла Дидерикса. В 1925 г. вся семья, включая семимесячного ребенка, была арестована, муж расстрелян. Виола, дочь Ольги, писала мне: «Я преклоняюсь перед своей матерью: как она после всего сумела остаться Человеком, обаятельной женщиной и сохранить себя и меня». Впоследствии Ольга стала заместителем главного архитектора г. Новосибирска. По ее проекту выстроен Академгородок в этом городе.

В январе 1938 г. я выехала из Перми в Москву для защиты кандидатской диссертации. Вскоре в Москву приехала моя коллега по кафедре (обе мы работали в пединституте) и настойчиво уговаривала задержаться в Москве, так как в Перми шли массовые аресты лиц, у которых фамилия начинается с буквы «Г». Но поскольку защита состоялась и командировка кончилась, я рискнула вернуться домой.

Один знакомый (Павел Малышев), арестованный в 1938 г., во время допроса краешком глаза подсмотрел на столе следователя ордер на арест Павла Генкеля, о чем и рассказал нам потом, когда вышел из тюрьмы. Павел не был арестован. Может быть, среди чекистов был ученик отца, который оберегал нашу семью?

Очередь на лиц, имеющих фамилию на букву «З», подошла к концу февраля. Были «взяты» немки Зейдлиц, Земсдорф и др. 23 февраля после торжественного заседания ночью дома был арестован наш заведующий кафедрой Иван Михайлович Захаров.

Иван Михайлович был знатоком русского языка, его научной грамматики и стилистики. Его ученица М. Н. Кожина пишет: «Он был удивительный педагог и человек: строгий, требовательный, развивающий в нас творческую мысль и в тоже время добрый и внимательный». Начал он с работы в реальном училище, потом в педтехникуме, в пединституте, а в 1946 г. в университете, где организовал кафедру русского языка и общего языкознания. От своих коллег, «девчурочек», как он их называл, требовал творческой деятельности, не давал расслабляться. Степень кандидата филологических наук ему дали по совокупности его работ. Ивана Михайловича осудили по 58-й статье (контрреволюционная пропаганда) на 5 лет. Он потом рассказывал нам страшные вещи. В тюрьме в камере стояли вплотную, нельзя было ни лечь, ни сесть. Окна были забиты досками, люди задыхались, теряли сознание, умирали, но продолжали стоять. Вскоре он совершенно потерял силы: дистрофия. Его перевели в тюремную больницу. Однажды его вынесли в коридор и отгородили ширмой. Он лежит и слышит разговор: «Надо дать знать на волю, что умер профессор Захаров».

Он испугался, что эта новость дойдет до его жены, стал требовать врача, настоял, чтобы его снова вернули в палату. Так железная сила воли, воля к жизни победила смерть! В лагере он работал в бухгалтерии, жена слала посылки, и он благополучно отбыл свой срок. И. М. рассказывал о перекрестном допросе, при котором следователи меняются, а подследственный стоит под светом электрической лампы без еды и сна столько часов, сколько может выдержать. И. М. выдержал 48 часов, а потом все-таки подписал протокол. Посажен он был по доносу студента, которому в свое время поставил двойку.

Меня и Ефимова, который стал заведовать кафедрой, вызывали и допрашивали по поводу Захарова. Ефимов повел себя умно, сказал, что был в плохих отношениях с Захаровым, но уверен, что контрреволюционной пропагандой тот не занимался. Я, как дурочка, битый час рассказывала о том, какой хороший Захаров. В протокол записали только следующее: «Знакома с Захаровым с 1930 г. Работать с ним начала с 1937 г.» – и все.

В университете был профессор Щеглов – философ, доктор наук. Когда он оказался в лагере, то, узнав, что он «доктор», ему поручили лазарет, в котором был только йод и марганец, и он лечил как умел.

Мой соученик, Борис Кунгурцев, вошел в тюрьму здоровым молодым человеком, а вышел инвалидом с перебитым позвоночником и на костылях.

К весне дошла очередь до буквы «Ш». «Взяли» Ирму Шмидт, учительницу немецкого языка, Клару Шпар, преподавателя пединститута, Нину Шульц, которую скоро выпустили, так как она была русская, Шульц по мужу. Пришли к юной библиотекарше нашего пединститута. Она была беременна. Мать ухватилась за нее, закричала: «Не отдам, не отдам! Приходите, когда родит». Чекисты повернулись и ушли, уже начался некоторый спад арестов.

Ужасное время! Все в душе возмущались, но боялись что-то сказать вслух. Ночами спали плохо, ожидая громкого стука в дверь. Не чувствуя за собой никакой вины, боялись ареста. Ночью страх, днем страшное напряжение, чтобы не сказать неосторожного слова. В Сталина верили как в бога, были уверены, что он ничего не знает, считали, что во всем виноват Ежов.

В 40-х годах был репрессирован Василий Васильевич Парин. Когда-то студентом Вася Парин часто бывал в нашем доме. Впоследствии он стал заместителем министра здравоохранения. По делам службы Парин часто ездил в США. Его обвинили в том, что он продал в США секрет изготовления препарата от рака (до сих пор еще не открыт!), за что получал 15 долларов в сутки. Об этом он потом со смехом рассказал своему приятелю Павлу Генкелю.

Был выпущен фильм «Суд чести», где главным героем был «изменник» Парин. Впоследствии Парин стал академиком и знаменитым космофизиологом, отправлял Ю. Гагарина и других космонавтов в полеты.

Алексей Иванович Богословский, будучи на фронте, попал раненым в плен, был заключен в лагерь, откуда бежал. Добрался до Парижа. В Париже работал психологом в какой-то психотехнической лаборатории, участвовал в движении Сопротивления. Был арестован в конце войны и осужден на 15 лет. На реке Чусовой, на одном плоту, на котором этапировали арестантов, встретились два однокашника Вася Парин и Леша Богословский. Оба худые, изможденные, обросшие. (Кокетка и озорница, Лелика Симонович оказалась верной и преданной женой Алексея Богословского. Лелика, ранее, например, развлекалась тем, что с помощью Павла Ремерса заворачивала Льва Гиппиуса в ковер и спускала его с откоса кладбища у собора).

Однажды в Москве, где она тогда жила, в своем почтовом ящике нашла клочок бумаги, на котором было написано: Наш эшелон проедет (следовала дата) через Москву. Приходи на Ярославский вокзал. Жду. Целую. Леша».

Лелика быстро растворила тесто, всю ночь пекла пироги, на рассвете побежала на вокзал, но эшелона уже не было...

Почти у всех моих подруг мужья были репрессированы. У Ирины Алексеевой муж был китаевед. Его обвинили в шпионаже в пользу Китая. Не вернулся. Муж Мили Артемьевой, брат писателя Ивана Катаева, был «прихвачен» чекистами, когда ночевал у брата, которого пришли арестовывать. Оба не вернулись. Брат Тани Колпенской, шизофреник, публично ругал советскую власть. Его арестовали, и родные извлекли его из Бутырок только через 10 месяцев поисков. Репрессирована была и семья кузена моей матери Сергея Фрейганга, о чем я уже писала.

В 1933 г. моя сестра Нина совершила подвиг. По просьбе своего мужа-инвалида Н. Моисеева она поехала в самое «логово зверя», т. е. в лагерь в районе (насколько я помню) Великого Устюга, чтобы навестить философа А. Ф. Лосева, их друга. Путешествие было очень тяжелым: несколько пересадок, тяжелый груз и пр. Сначала она посетила жену философа, снабдила ее продуктами, потом поехала к нему, и он узнал, где его жена и в каком она состоянии. По ходатайству М. И. Ульяновой через год А. Ф. Лосев был освобожден.


ГОДЫ СОРОКОВЫЕ. ВОЙНА


22 июня 1941 г. мы с мужем были за городом. Вечером сели в поезд и заметили, что весь народ взбудоражен. Война!!!

(Мой муж Воронов Анатолий Георгиевич (1911–1995) – биогеограф, геоботаник, медико-географ. Основные научные исследования лежат в области исследования мышевидных грызунов Камского Приуралья, Дагестана, Казахстана. Окончил аспирантуру при МГУ, был направлен по распределению в Пермский пединститут, затем перешел в Пермский университет. С 1952 г. – профессор кафедры биогеографии МГУ. С 1953 г. – заведующий этой кафедрой; заложил основы нового направления в географии – «медицинская география», издал «Биогеографию мира».)

Война сразу изменила жизнь нашей большой семьи.

Нина, сестра, уехала в эвакуацию с детьми и потеряла мужа.

Мария, жена Павла, отправила детей в Пермь, а сама осталась в Москве, тем самым сохранив семью.

Галя, жена Алексея, мигом отфутболила детей Павла ко мне, боясь, что они застрянут у нее. Взяла жилицу, которая «украшала» ей жизнь 25 лет. Спрашивается, кто из них поступил всего разумнее? Очевидно, Мария, очень умная женщина. Своих детей перед Новым годом Павел забрал и увез во Фрунзе, куда был эвакуирован.


До нового года мы продержались на старых запасах, кое-что еще продавали в магазинах. С нового года начался настоящий голод. А эвакуированные все прибывали к нам из Москвы: обе бабушки, сестра Ася, Надя, жена деверя с двухлетним сыном Сашей. Утром дети отправлялись в садик, взрослые обедали по столовкам. Я съедала свою порцию супа, выпивала чай или компот, а два вторых приносила маме, у которой не было пропуска в столовую. Вечером все собирались, и надо было «сотворить» ужин. Я ставила на плиту большую кастрюлю, литров на шесть, опускала в кипяток 2 ложки манной крупы, ложки 2 постного масла, выдавала по кусочку хлеба. Мама просила:

– Отдай мне всю мою пайку (300 грамм) хлеба сразу.

– Так ты наживешь дистрофию. Ведь сутки не будет тебе еды.

– Ты диктатор. Вот Нина была щедрее.

– У Нины ты жила до войны. Сейчас другая жизнь.

Надя, жена деверя, ушла работать на завод, поселилась в общежитии, оставив Сашку у нас. Свекровь усиленно его закаляла и «устроила» ему пневмонию. Сдали в больницу. Через две недели позвонила в больницу Надя, справилась о его здоровье.

– А вы кто?

– Я мама Саши.

– Мамой мы считаем ту женщину, которая ходит сюда каждый день.

Под Новый (1942-й) год Надя стала выпрашивать у свекрови, врача-лаборанта, спирт для встречи Нового года.

– Но ведь Слава, ваш муж, пропал без вести, Надя. О какой встрече может быть речь?

– Все воюют. А Новый год я все-таки встречу.

И спирт все же выпросила.

Спасением была молочная кухня, на которой мы получали питание на маленьких (годовалую Лену и двухлетнего Сашу) и на шестилетнюю Кису, недавно переболевшую менингитом. Я всячески изворачивалась. Дарила буфетчице в студенческой столовой билеты в театр, одеколон. Она давала к 8 порциям баланды целую буханку хлеба. На базаре я меняла вещи на продукты, покупала хлебные и продуктовые карточки. После войны в квартире было как после пожара.

Самым голодным был 1942 г. Весной мы посадили картофель, и это спасло нас.

С 1943 г. начали отоваривать кандидатов наук в специальном распределителе. Помню, как ассистент Смирнов подал декану геофака отчет о научной работе: «За 600 грамм никакой научной работы не дам, пусть дает тот, кто получает 800».

В 1943 г. у меня родилась дочь Татьяна, которая была «вскормлена» на одном супе и чае. Тем не менее она весила 4 кг. Но у нее не выросла одна почка, о чем она узнала, лишь когда ей исполнилось 40 лет.

Утром я работала (по совместительству) в ПГУ, вечером в ПГПИ. С утра бежала 5 километров до университета, так как мы жили в городе. Возвращалась, получала в столовой обед для семьи и снова бежала на Заимку, куда, в нынешний географический корпус, переехал пединститут, поскольку в помещении ПГПИ на Карла Маркса, 24 разместился госпиталь. В результате такого режима родила Таню за 15 минут, но получила осложнение и провела в родильном 3 недели.

Помню, как мучительно все время хотелось есть, но хлеб (1 кг) на рынке стоил 100 рублей, литр молока 100 рублей, а свекровь не посылала мне ни хлеба, ни молока: «Дорого!».

Хозяйство вел муж, который с гордостью рассказал, что отдал все долги. Но чего это стоило? Дети осунулись, мать стала покрываться нарывами, похудела домработница Маня, взятая на предмет обработки нашего огорода. Лена по ночам кричала: «Леба леба», и на ночь стали ей оставлять кусочек хлеба. Однажды я потеряла все хлебные карточки. Это была трагедия! Пошла в обком к Б. Н. Назаровскому, моему бывшему преподавателю, и он помог мне их восстановить.

В июне 1944 г. я выехала на диалектологическую конференцию в Вологду. Я была так истощена, что меня называли «женщина без возраста», то ли 30, то ли 50? Только через 2 недели (нас кормили очень хорошо) поняли, что я молода.

В годы войны не все мужчины-мужья вели себя достойно. Они покидали свои семьи, находили более сытые места, например в экспедициях. Но женщины с детьми не тонут. Гибнут одиночки! Мы, 4 покинутые женщины, живущие на одном этаже в общежитии, организовали коммуну. В городе ее прозвали «коммуна амазонок». Трое из нас работали, обрабатывали огород, а четвертая была нашей домработницей: нянчила семерых детей, готовила пищу из наших объединенных сухих пайков и карточек и т. д. Знакомые с иронией наблюдали за нами, были уверены, что мы скоро перессоримся, но мы жили дружно, а по мере возвращения мужей выходили из коммуны.

Первым появился геолог Шомосов, пригревшийся у какой-то женщины с коровой. У него было двое детей.


К новому 1944 г. из Наурзума вернулся к своим трем детям Воронов. Попов так и не вернулся, хотя у него здесь оставалось двое детей. Муж аспирантки Давидович прислал с фронта телеграмму, что уходит от нее и желает ей счастья.

А вообще, в годы войны люди очень хорошо относились друг к другу, помогали. Никаких склок и ссор не было. Была одна мысль: скорее дождаться победы. Необыкновенно хорошо учились студенты. Они все и учились, и работали (иначе было бы не выжить), и усердно занимались. А ведь были еще и субботники: то вылавливали бревна из Камы, чтобы накормить ненасытную кочегарку, то выгружали вагоны на Перми II, то работали в госпиталях. Быт того времени отчасти отражен в студенческом гимне-кантате филологов.


Расцветали яблони и груши,

Занялся над Камушкой рассвет,

Выходили на Берлин «катюши»,

Мы кончали университет.

Нас растила староста Катюша,

Нам Обнорский «Энеиду» пел,

Нас кормил горошницей Добрушин,

Добавляя шпиг на УДП.

Нам читали польский и немецкий.

Не щадя ни времени, ни сил;

Нам Б. П. – профессор Городецкий,

Все секреты Пушкина открыл.

(Добрушин – завхоз. УДП – усиленный дополнительный паек.)

Перед нами щеголял Мокульский,

Нам Захаров отдавал досуг,

Все мы – дети Диночки Мотольской,

Ведь она – наставник наш и друг.

Пас пленял Паратов – Марцинкевич,

На Ларису глядя, как пират,

Нам Шабранский, Окунев, Радкевич

посвящали жар своих баллад.

Сам Ботвинник или сам Ильинский

Забегали к нам «на огонек»,

А сильфиды сцены Мариинской

Нам дарили трепет нежных ног.

Никогда не били мы баклуши,

Мы срубили мегатонны дров,

Заучили мы, «солены уши».

Миллионы лекционных слов.

Знали мы все лучшее на Каме:

Альманах «Прикамье» и «Звезда»,

Бредили мы все Березниками,

Слушали далекие суда.

От Перми второй до Разгуляя,

От Заимки к самому ВМАТУ,

Мы, ночами в праздники гуляя,

Распевали песни на ветру.

Мы юны, и все нам будет внове,

Чудеса подстерегают нас,

Ждет Владимир Шуру Вишнякову,

А Туневу Катю – Арзамас.

Новые откроет жизни грани

Валя, позабыв про «месяца»,

И забросит мелодраму Франя,

Лингвоведов гордость и краса!

Женю ждут Егорову картины,

Савинов ей все отдать готов:

Всех полотен диапозитивы;

Пантеон березовых богов.

Ждут кого-то юрты на Тянь-Шане,

Школы, клубы на Неве-реке,

А пока мы все – молотовчане

И вступаем в жизнь налегке.

Вышли мы из лет огня и стали,

Мы пройдем через столетий дым,

Свой журнал мы «Молодость» назвали.

Значит, быть нам вечно молодым.

Расцветали яблони и груши,

Занялся над Камушкой рассвет,

Ты нам дружбу подарил и душу,

Вечно здравствуй, Университет!


Начиная с весны 1943 г. я оставалась одна с тремя детьми. Все эвакуированные разъехались по домам. Муж находился в докторантуре в Ленинграде. Помню, как оставляла Таню грудную одну, а сама бежала в пединститут к заочникам. Прибежишь к ней через 3 часа, покормишь и снова бежишь на лекции. И почему-то никакого страха за ребенка не было. А затем последовал период яслей. Таня ухитрилась переболеть всеми детскими болезнями. Мы жили в доме, переделанном из склада магазина купца Агафурова. Электричество на ночь выключали, и крысы бегали по дому. Однажды крыса укусила Таню за палец. Пришлось ее, полуторагодовалую, таскать на улицу Матвеева в Бакинститут на прививки.

– Таня, кто тебя укусил?

– Мысь!

Отдала ее в круглосуточные ясли. На выходные брала домой. Иной раз бредешь: холод, метель. Трамваи не ходят. А ты бредешь от Хохрякова до Куйбышева, через весь город! Как-то раз просыпаюсь совершенно больная, температура 39,5, а у меня публичная лекция в совпартшколе. Отменить невозможно, никто к телефону не подходит, рано еще. Потащилась, прочла лекцию, прибрела в пединститут. Температура упала до 36. Декан (профессор Боголюбов – литературовед, занимался творчеством Мамина-Сибиряка) отправил меня домой. Он всегда был добр ко мне. Если я забывала, что у меня третья пара, то он говорил студентам: «Я ее отпустил, потому что она – кормящая мать».

На другой день после этого случая принялась за домашние дела.

Вдруг приходит профессор А. В. Селезнев, терапевт: Меня вызвали к вам, сообщив, что вы при смерти, а вы уже на ногах?

Осмотрел и сказал:

– Завтра, раз вы не хотите ложиться в клинику, придите тогда на рентген.

А как же мне ложиться? Куда девать детей? Пришла на другой день в клинику. Селезнев показал меня студентам и сказал:

– Эта женщина с железным сердцем. Она перенесла пневмонию на ногах. Но надо ей еще недели две полежать.

Сейчас, вспоминая, я поражаюсь, как могла выдержать образ жизни, который вела во время войны. Вставала в 3 часа ночи и до 7 готовилась к лекциям. Затем собирала своих девочек в ясли и садик, а сына в школу. Вечная спешка! Отрываются пуговки у лифчиков, рвутся шнурки у ботинок. Лена – пренесносный ребенок, закатывает свой первый в день скандал. Таня, спокойная, флегматичная, покорно одевается. Затем читаю 4 или 6 часов лекций. Бегом мчусь домой. По пути нужно получить хлеб по карточкам, «корм» в молочной кухне, продукты в распределителе. Всюду лезу без очереди, так как спешу к приходу Гарика из школы. Затем домашние дела, извлекаю девочек из яслей и садика. И в 10 часов вечера камнем падаю в постель.

Гарик был очень ненадежной нянькой. Прихожу домой – он самостоятельно топит печь, в другой раз жжет игрушки, висящие на елке.

Однажды пришла знакомая навестить меня, больную, и увидела такую картину: Гарик из чайника поливает сестер водой.

– Что ты делаешь, Гарик?

– Я их поливаю, чтобы быстрее росли.

Он вообще был страшный озорник: когда был малышом – бил чашки, ломал игрушки, как-то засунул кусок диссертации отца под шкаф, сыпал песок в чернила, истреблял домашние цветы и т. д. и т. п.

Дом был наводнен животными: вечно он притаскивал брошенных щенков дворняжек, в его комнате стояла большая клетка с птицами, которых постоянно поедала кошка, жили морские свинки, ежики.

Однажды я заболела, у меня был сильный жар, и сын предложил мне погреть на груди больную морскую свинку, что я покорно выполнила.

Как-то пришла детский врач и сказала: «Как же Вы хотите иметь здорового ребенка, а он у Вас живет в отравленном воздухе? Откуда же будет здоровье?»

Бывали и очень опасные шалости: влез под крышу овощехранилища, где вполне мог задохнуться.

Был май 1945. Больная, лежу и думаю: «Что же делать?» Вдруг дверь отворяется и – о, чудо! Явилась Федоровна, няня моих детей, свой родной человек!

Василиса Федоровна Трубинова в течение 17 лет ежедневно приходила ко мне нянчить моих детей, которых полюбила больше своих внуков. Это была очень мудрая женщина. Говорила она на местном диалекте, и я приводила ее на свои лекции по диалектологии, где она пела, рассказывала сказки, приводя студентов в восторг. Она была из раскулаченных крестьян, ненавидела советскую власть и ни за что не хотела заключить со мной договор: «На что мне бумажка с печатью антихриста?» (т. е. большевиков).

Впоследствии, чтобы выхлопотать ей пенсию, мне пришлось 40 раз сходить в собес, доказывая, что она работала полный рабочий день у меня. Я, наконец, пригрозила чиновникам, что опишу их грубость и хамство в газете, и после этого они выписали ей пенсию. «Я каждый день молюсь за тебя», – говорила Федоровна.

Мои дети обожали ее. Она горой стояла за мой домашний очаг, гоняла девочек-студенток, поклонниц мужа, прибегавших к нему на квартиру. Мне она говорила: «У тебя куриные мозги. Стоит в общем коридоре ларь с картошкой, и твоя соседка ведрами уносит к себе картошку, а ты ничего не замечаешь. Я могу унести весь твой дом – ты ничего не увидишь!..»

Меня, обремененную детьми, в те годы не посылали ни в колхоз, ни на субботники. А всем моим товарищам было трудно! Мужчины косили сено в колхозах, заготовляли дрова для института. Женщины работали в госпиталях; помимо учебной нагрузки читали лекции на вокзалах солдатам, уходящим на фронт. Работали очень много и очень дружно, помогали друг другу. Анатолий Воронов с группой студентов пригнал из Казани стадо лошадей и коров. Уехали в Казань они летом, а пришли (пешком) в октябре. Питались хорошо, так как был падеж жеребят, но очень мерзли. Это была героическая эпопея! Пригнали стадо в город, пединституту отдали трех коров для подсобного хозяйства и одну лошадь. Директор пединститута В. С. Павлюченко мне и еще одной роженице-студентке ежедневно присылал по литру молока.

Война кончилась.

Оставила сыну записку: «Гарик! Ура! Война кончилась! В школу Можно не ходить!» Побежала в институт. Там все, счастливые, радостные, обнимались и целовались. Пришел конец нашим мученьям!!!


ЧАСТЬ 2. СЕМЬЯ

ОТЕЦ (1872–1927). ЕГО ПРЕДКИ


Мой отец, Александр Германович Генкель, происходил из старинного аристократического немецкого рода, идущего еще от крестоносцев. Аня Рафаева, внучка Анны Александровны Генкель–Моисеевой, познакомилась в Ленинской библиотеке Москвы с «Рыцарской книгой» и нашла там сведения о древнейшем роде Хенкелей – HENCKEL (Генкель).

Дед отца, барон Август Хенкель фон Доннерсмарк, зимой жил в Берлине на улице Унтер-Ден-Линден, летом в своем имении. Жена деда была венгеркой по происхождению.

Отец Александра Герман служил в Кирасирском полку, принимал участие (в составе колониальных войск) в завоевании Явы. Нажил лихорадку, но не состояние, за которым отправился в дальние края. Пробовал учиться в Гейдельбергском университете (не знаю, окончил ли?), весьма неуважительно относился к своим профессорам. Вводил в аудиторию двух собак. Содержал танцовщицу. Если любовница просила туфли, дарил ей целый магазин. Дед был представителем «золотой молодежи», проматывал состояние родителей, за что отец проклял его и лишил наследства. По совету одного из русских великих князей, в обществе которых он вращался, решил поехать в Россию «на ловлю счастья и чинов». Внуки прозвали его «озорным дедушкой».

В 70-х годах состоялся переезд в Россию. Застряли в городе Вильно, где в 1872 г. и родился Александр. Затем переехали в Петербург. Великий князь, обещавший свое покровительство, слова не сдержал, и Генкель-отец стал скромным служащим на железной дороге. Имел много неприятностей на работе, что ускорило его смерть. Умер в 1883 г., похоронен на Лютеранском кладбище Волковой деревни С.-Петербурга.


Семья осталась без средств к существованию. Старший сын, студент Герман, стал давать уроки немецкого языка; мать, урожденная Августа Карловна Шнабель, дочка пастора, и ее дочь-подросток Анна стали давать уроки музыки в богатых семьях.

Александр был отдан в семью сенатора Шульца, отца его гимназического товарища Коли, с которым должен был разговаривать только по-немецки. Затем он вернулся домой и стал подрабатывать перепиской бумаг. Ему приходилось таскать с почты тяжелые почтовые книги и он считал, что поэтому не вырос, а остался небольшого роста. Герман же был высоким. Судьба свела семью Генкель (и отец, и дядя Герман приняли русское подданство) с семьей генерал-лейтенанта А. И. Макшеева. Мать и сестра Саши давали уроки музыки барышням Макшеевым. Александр с 6-го класса гимназии тоже стал бывать в этой семье. Александр окончил Петербургский университет и был оставлен при кафедре профессора X. Я. Гоби, но вскоре заболел туберкулезом и был вынужден перевестись в Новороссийский университет в Одессе.

К тому времени он был женат на М. А. Макшеевой. Дядя Герман рассказывал: «Мне, юному главе семьи, пришлось пережить, как в одной комнате умирала мать, а в другой захлебывался от кровохарканья брат Саша». И мать и Саша поправились.

Александр женился по любви в 1898 г. на красавице Маше Макшеевой. Она была революционеркой, большую часть времени проводила за границей. Разочарование в своих товарищах-революционерах и невозможность (по женской болезни) иметь ребенка привели ее к самоубийству. Похоронив в Одессе в 1899 г. жену, Александр вернулся в Петербург и в 1900 г. (по семейному преданию Маша завещала ему жениться на ее сестре Анне) женился на Анне Макшеевой. В 1901 г. умер от туберкулеза сын генерала Макшеева Алексей.

Первое время молодожены все время говорили о покойных Леше и Маше, но после рождения первого ребенка, дочери Машутки, перестали так часто вспоминать покойных. Машутка умерла от туберкулезного менингита в 9 месяцев. По странности судьбы она была очень похожа на своего деда Генкеля. Портрет этого деда в младенческом возрасте Анна Алексеевна стала считать портретом своего первого ребенка.

В 1903 родился Павел, в 1905 г. – близнецы Оля и Нина, в 1908 г. – Алексей, в 1910 г. – Мария, в 1914 г. – Анна. Брак моих родителей оказался счастливым и кончился со смертью Александра Германовича в 1927 г. Жена пережила его на 25 лет.

Основная черта характера отца – гуманизм, душевная щедрость. Он любил людей, делал им много добра. Мать вспоминала: «Мы никогда не жили для себя. Я за всю жизнь не имела пары шелковых чулок. Мы ездили по тюрьмам делать передачи политическим, навещали с подарками каких-то ребятишек в приютах и т. д.».

В годы первой мировой войны отец организовал в Петербурге «Детский клуб» для безнадзорных детей рабочих-фронтовиков, где мальчиков обучали столярному и слесарному делу, а девочек шитью. Он сам там читал детям лекции.

В Перми, когда советская власть закрыла женский монастырь, на помощь пришел профессор Генкель. Он устроил игуменью А. М. Цалуевскую работать в бухгалтерию университета, малограмотных монашек взял в ботанический сад, а остальных пристроил техничками на другие кафедры. Приученные к труду, они работали прекрасно. Монахини купили себе дом и продолжали жить коммуной. Они были бесконечно благодарны Александру Германовичу и молились за него, атеиста.

Отец был очень демократичен. Всю жизнь он стремился нести знания в народ. До революции он организовал общеобразовательные курсы для рабочих в Петербурге. Это курсы Черняева, затем Каменноостровские сельскохозяйственные курсы, учительские и т. д. После революции организовал в одном из районов Перми – Мотовилихе – рабочий университет и Фребелевские курсы. Читал огромное количество лекций на заводах, в казармах, школах, постоянно выезжал с этой целью в районы области.

Он был очень демократичен и в обращении с людьми: к нему запросто приходили рабочие и студенты. Со всеми техническими служащими он всегда здоровался за руку, что вызывало насмешки старорежимных коллег. «Генкель подкоммунивает», – говорили они.

В старое время в Петербурге в его доме и на даче бывали шлиссельбуржцы Н. А. Морозов и М. В. Новорусский, скрывались политические, бывшие на нелегальном положении. Так, беглого политкаторжанина Смирнова он поселил у себя на даче в Финляндии и устроил работать сторожем на маяке Стирсуден.

В 20-х годах этот бывший ссыльный прислал 30 руб. с таким текстом: «Павлуше на погорелое» (комната Павла в главном корпусе выгорела полностью во время пожара университета).


Летом, уезжая на дачу, А. Г. предоставлял свою петербургскую квартиру бедным студентам. Однажды его долго не пускали домой, потому что первые жильцы уже ушли, а последние не знали его в лицо.

На свою дачу в Финляндии он пригласил Н. М. Книповича, профессора, уволенного из университета за активную революционную деятельность. Книпович с разрешения отца пригласил на дачу В. И. Ленина, который в это время находился на нелегальном положении (см. об этом в брошюре: Николаев С. Ф. Доктор ботаники А. Г. Генкель. Пермь, 1959. С. 29).

Для А. Г. была характерна самоотверженность. Приведу только два примера.

В 1915 г. он, принципиальный противник войны, не мог остаться в стороне, когда лилась кровь и гибли люди; уехал, оставив шестерых детей, на фронт. В чине полковника санитарной службы, присвоенном ему, он организовал столовые, бани, прачечные для раненых, беженцев, военнопленных. Вот что он пишет жене с фронта в письме от 17 июня 1915 г.: «Мне придется провести молниеносно грандиозное дело: кормить 7000 рабочих на окопах в пяти столовых».

И от 18 июня:

«Я надеюсь к началу августа совершенно ликвидировать свою деятельность; окопы будут достроены, и я уеду с сознанием исполненного долга». И еще одна выдержка из письма: «Ежедневно трачу десятки тысяч казенных денег на закупку стада, а своих денег нет. Не могу послать девочкам хотя бы по носовому платочку».

В 1916 г. уже из Перми он с несколькими студентами выезжает от Союза городов (во время своего отпуска) на фронт, организует санитарную помощь. Однажды ему пришлось даже принять участие в выносе раненых с поля боя, за что солдатский комитет представил его к Георгиевскому кресту.

Второй случай – это пожар университета.

23 февраля 1927 г. студенты педфака вышли с торжественного заседания и были поражены красным цветом неба в стороне Заимки. «Говорят, университет горит». Студенты побежали на Заимку. Пожар полыхал вовсю. 5 пожарных команд тщетно пытались протянуть свои шланги на крышу, но они не доставали до нее. Сгорела маленькая башенка, горел чердак, начала гореть мансарда. Александр Германович кликнул клич: «Все бегите за ведрами, соберите их по всей округе, будем тушить вручную!» Мигом появились ведра. Студенты-мужчины встали по правой стороне лестницы и подавали по цепочке ведра, полные воды, пожарным, студентки, стоявшие по левой стороне лестницы, спускали ведра вниз. Дело пошло быстрее и веселее. Потоки воды низвергались вниз по лестнице, все быстро промокли. На другой день насосом из подвала выкачивали воду. Лаборатории гистологии грозила эвакуация. Профессор Виктор Карлович Шмидт вышел в пальто, шляпе, галошах, с зонтиком и отдал распоряжение укладывать коллекции. Александр Германович целых 48 часов без сна, без пищи руководил студентами. Алексей был с пожарными на крыше, Павел со студентами. И хотя съехались все пожарные команды города (воинские части оцепили всю усадьбу, не пропуская зевак к месту действия), пожар продолжался двое суток. Нас, младших, мама на пожар не пустила. К вечеру второго дня я, напуганная пожаром 1921 г., который случился в нашей квартире, когда у нас сгорело все, мы остались в том, что на нас было надето, уложила все вещи.

Пожар 1921 г. произошел потому, что через дорогу от геологического корпуса были сложены дрова и бочки бензина рядом с ними. В квартире остались целыми только железные кровати.

Когда пожар кончился, и все голодные, промокшие, измученные вернулись домой, пришлось еще полчаса распаковывать все уложенное. Отец только добродушно посмеялся надо мной.

После пожара отец, совершенно больной, поехал по городам Сибири читать платные лекции, чтобы в какой-то мере возместить урон ПГУ. 1 апреля он слег, чтобы больше не встать. За неделю его не стало. Он не смог справиться со стрептококковой ангиной.

Политические воззрения А. Г. препятствовали его научной карьере. Защитив в 1911 г. докторскую диссертацию, он не получил звания профессора, так как Министерство народного просвещения не «пропускало» этого «неблагонадежного и беспокойного» человека в профессора. Только переехав в Пермь, он стал профессором. Здесь А. Г. начал активно изучать растительный мир. Уже в 1916 г. он делает доклад на Всероссийском съезде ботаников о планктоне реки Камы.

Основные научные интересы А. Г. находились в сфере исследования низших растений: грибы, водоросли и планктон. Им написан ряд статей о планктонных водорослях Каспийского и Карского морей, Байкала и некоторых уральских рек.


Из рассказов братьев я уяснила, что он установил идентичность планктона Каспийского и Карского морей, что, на мой взгляд, представляется величайшим открытием. Научная деятельность отца детально охарактеризована в книге П. А. Генкеля «Александр Германович Генкель» (М.: Наука, 1986).

Отмечу только его аналитический ум, умение открывать новое в науке, разносторонность интересов. Он был своеобразным генератором идей, исследователем и в то же время талантливым популяризатором науки (более 120 популярных работ). Он не делил науку на клеточки, считал, что все науки часть одной науки, верил в единую науку и поэтому интересовался не только естествознанием, а был сведущ в самых разнообразных областях знания. Человек высочайшей культуры, он знал много языков: свободно владел немецким и французским, переводил книги с латинского, читал научную литературу на норвежском, шведском. Переводил с немецкого книги по ботанике. Им переведены «Утопия» Томаса Мора и «Государство Солнца» Кампанеллы, неоднократно переиздававшиеся в его переводе.

Отец много путешествовал. Был в Германии (не раз), в Италии, неоднократно выезжал в Скандинавские страны, где работал на биостанциях. Исходил пешком весь Крым, трижды выезжал в экспедиции на Карское море (в 1924, 1925 и 1926 гг.), много экскурсировал по России. Превосходно читал публичные лекции. Помню, как я была глупа. Отец брал меня на публичные лекции, в какой-то момент подавал мне сигнал, что пора уходить в театр. И вместо того, чтобы слушать интересную лекцию, я убегала в театр. Что имеем не храним, потерявши плачем!

Александр Германович был великим тружеником. В иные месяцы его учебная нагрузка доходила до 50 часов в неделю. Кроме того, он, чтобы прокормить свою большую семью, работал по совместительству и в других учебных заведениях: на Фребелевских курсах, в народном университете Мотовилихи и др. Занимал должность декана агрофака ПГУ и т. д.

Особенно тяжело доставалась ему летняя ботаническая практика на Липовой горе, до которой ввиду отсутствия всякого транспорта надо было добираться пешком (от Заимки 15 км).

После проведения практики он уже не имел сил добраться до дому. Доходил до города, добирался до семьи Инорских. Придя к ним и не попросив даже чашки чая, стелил свое старенькое пальтишко на пол и ложился спать, а утром в шесть часов уже уходил.


Отец был примерным семьянином, обожал жену и детей. Мы слушались его беспрекословно. Бывало, он сядет за стол в столовой, что-то быстро пишет. Дети играют. В комнате стоит ровный гул: кто-то кого-то обидел, поднимается шум. Отец отрывается от работы, одним строгим взглядом устанавливает порядок и снова что-то пишет.

Он долго продумывал текст, шагая по комнате, а затем быстро писал набело, без черновиков. Свою педагогическую систему он применял не только дома (она состояла в том, что не было никаких наказаний, обязательные занятия с детьми летом, «чтобы не разболтались», поощрение дружбы с простыми людьми, например, с солдатами кордона, охранявшими маяк Стирсуден и пр.), но и в тех частных школах, в которых он работал по совместительству.

Будучи директором частной гимназии Глаголевой в Петербурге, он впервые в России организовал совместное обучение мальчиков и девочек в средней школе, ратовал за принцип наглядности в обучении, для чего составил и издал «Школьный ботанический атлас», выдержавший ряд изданий. Его уроки в школе запомнились на всю жизнь своей содержательностью, образностью и эмоциональностью. Профессор Н. А. Мещерский, его ученик по Петер-Шуле, с восторгом рассказывал мне об уроках моего отца.

Вот, например, тема «Корень». А. Г. приводит пример: «У растения есть основной корень и дополнительные. Это, как у людей. У меня, например, основной корень, который питает меня, университет, но есть дополнительные: уроки в школах, лекции па различных курсах и т. д.».

Мещерский вспоминал и его «дивные» синие глаза. Мы всегда были очень похожи друг на друга и на отца, но синие глаза достались только близнецам. Встречая нас в городе, нас спрашивали, не дети ли мы профессора Генкеля?

Отец очень любил музыку. Играл на пианино, подбирая по слуху, а иногда разбирал по нотам несложные вещи. Сам – любитель театра, он и нас приохотил к нему. Обычно брал 8 билетов в 4-й ряд галереи, чтобы подешевле. Нехватка средств преследовала его всю жизнь.

В быту он очень помогал жене. Утром вставал первым и ставил самовар, растапливал плиту, вечерами щепал лучину для растопки печей. Любил вводить в дом технику, чтобы облегчить женский труд. Купил стиральную машину, пылесос, которые упорно не хотели работать.

Отец был очень простодушным и доверчивым человеком. Например, организуя вместе с Черняевым общеобразовательные курсы, он взял в качестве кассира человека, только что отсидевшего в тюрьме за растрату. Он верил в людей, и кассир его не подвел. Я в свое время взяла домработницу, выпущенную из тюрьмы, которую высылали в 24 часа из города. Я прописала ее к себе, и лучшей домработницы у меня никогда не было. Очевидно, это у меня «наследственное».

В доме у нас всегда было шумно и весело. Шестеро нас, друзья, подруги. Павел недурно пел, его жена отлично танцевала и выучила нас всех бальным танцам. Меня и Лешу она обучала характерным танцам, и мы выступали на всех университетских вечерах. Нас даже приглашали на общегородские вечера. Отец, человек добрый и мягкий, обаятельный, остроумный и веселый, снискал любовь и уважение как коллег, так и студентов. П. Н. Красовский, в то время ассистент отца, например, рассказывал о таком случае.

Он встретил студентку, сидящую на ступеньках лестницы в главном корпусе и горько плачущую.

– В чем дело? Почему слезы?

Я потеряла автограф Александра Германовича. Он подписал мне зачет на бумажке.

– Так я помогу вам его восстановить. Отвел ее к А. Г., тот привел ее домой и поручил жене, такой же душевной, утешить бедняжку.

Совершенно очевидно, что в 20-х годах самым популярным человеком в Перми был профессор А. Г. Генкель. Об этом свидетельствуют и его похороны.

Отец скончался 9 апреля 1927 г. в 6.30 утра. Уже с 10 апреля в ботаническом кабинете, куда его перенесли, был установлен почетный караул из студентов, который стоял и ночью. Вокруг ложа на табуретках поставили пальмы и массу белых цветов. Вечером в этой аудитории было очень красиво: красное освещение, красный гроб с золотой бахромой, пахнет пихтой и одеколоном. Тихо-тихо шипят калориферы отопления. Тишина. Атмосфера таинственности. В неподвижности застыл караул.

К маме приезжали представители власти, приходили знакомые, летели телеграммы. С утра 12 апреля стал собираться народ. Мимо ложа идет нескончаемый поток: рабочие, учителя, студенты, женщины в платочках. Где-то тихо играет оркестр. Кучкой стоят профессора. Масса венков. Один, от сепараторного завода, сделан из деталей сепаратора. Начинается гражданская панихида. Очень хорошо говорит профессор Анатолий Иванович Сырцов о светлой хрустальной душе отца, о его кипучей энергии, о том, что он был бессребреником и ушел, не оставив семье ничего, кроме доброй памяти. Говорят и другие. В караул встают профессора. Затем на мгновение – торжественная тишина. Раздается команда начальника караула. Он снимает караул. Все уходят. Семья прощается с отцом. Профессора Шмидт, Сырцов, Алексеев и еще кто-то несут гроб. Когда дошли до последней площадки лестницы, студенческий хор грянул: «Вы жертвою пали...» Затем процессия направилась к Перми-II по мосткам, мимо ботанического сада. До вокзала шли в беспорядке. Подошли к шлагбауму и увидели массу народа. Гроб (он был закрыт) на что-то поставили. Рядом стоял стол, с которого говорили ораторы. Выступил рабочий, говоривший очень хорошо, с большим чувством. От рабфака выступил Борис Васильевич Бородин, закончивший свою речь так: «Вечная память тебе, гражданину, ученому, человеку!» На противоположной стороне насыпи тоже стоял народ и фотограф с аппаратом. Наконец процессия тронулась. Шли рабочие целыми цехами, шли учащиеся техникумов, студенты. Впереди оркестр. Гроб всю дорогу несли на руках. Вокруг гроба почетный караул с красными флагами, 4 девушки несли по ветке пальмы, как бы образуя зеленый шатер. За гробом ехал катафалк, шла семья, научные работники, представители общественности, студенты (занятия были отменены). Процессию с двух сторон оцепили студенты, которые шли боком, взявшись за руки, чтобы народ, толпившийся на тротуарах, се не нарушил. Сзади ехал извозчик и автобус. 4 оркестра играли по очереди. Было очень сыро и грязно; студенты, несшие гроб, шли почти по колено в воде. Цепь на мгновение порвалась, затем вновь сомкнулась. Подходим к Красноуфимской (улице Куйбышева). Процессию ждет масса народа. У собора тоже целая толпа ожидала процессию, которая растянулась до Петропавловской (Коммунистической улицы). Говорят, было 15 тысяч человек.

На площади у собора была построена трибуна. Начался траурный митинг. Первым выступил ректор ПГУ С. Н. Седых. Говорил о том, как много сил положил А. Г. на организацию университета.

Говорили два рабочих очень трогательно и искренне. Зав. убоно Лосев подчеркнул, что наследие А. Г. – ботанический кабинет и ботанический сад – будет сохранено в неприкосновенности. Много речей было от общественных организаций, выступившие подчеркивали, что А. Г. был большой общественный деятель. Последним выступил студент-выпускник Григорий Колчанов (основной организатор похорон), который отметил, что А. Г. был старшим товарищем, другом студентов, дал им очень многое как педагог и человек. Речи кончились. Кладбище маленькое, а народу тьма. Стояли вплотную. Стало темно. Зажгли факелы. Мы простились с отцом. В последний раз сыграли похоронный марш.

У ворот нас ждали извозчики. Вернулись домой, растерли ноги спиртом, сели пить чай. Павел произнес такие слова: «Мы остались без отца. Дадим друг другу слово жить в мире, держаться всем вместе». Мы с Асей, вечно ссорящиеся, переглянулись, улыбнулись, но ничего не сказали. И действительно после смерти отца мы перестали ссориться.

Через месяц, 9 мая 1927 г., очень красиво и с чувством говорил на траурном заседании, посвященном памяти отца, профессор Д. В. Алексеев. П. Н. Красовский рассказал, как незадолго до болезни, А. Г. пришел к нему в кабинет, сел на ступеньку у окна и сказал, что сил у него больше нет; он устал. Красовский предложил ему плюнуть на все эти лекции рабочим, а он ответил: «Пока я жив, буду читать, потому что без общественной деятельности жить не могу». Очень прочувственно выступил ветеринар Окуневич. Он рассказывал, как в голодный 1921 г. они с А. Г. читали лекции в Красных казармах, потом, получив кусок хлеба и кружку чая, бежали на другой конец города в лазарет, где тоже читали лекции. Однажды они шли с Липовой горы, и А. Г. сказал: «Вот мы с вами два старика, нам вместе больше 100 лет, а мы не отстаем от века и стараемся принести пользу, пока мы живы».

На торжественном заседании в октябре по поводу 11-й годовщины университета ректор Степан Антонович Стойчев попросил почтить вставанием память А. Г. Генкеля, И. Г. Артемьева (минералога) и двух студентов, умерших в минувшем году.

В ботаническом кабинете была организована выставка: разложены образцы семян, висели таблицы, нарисованные А. Г., планктонные сетки, карта рейсов Карской экспедиции, выставлены под портретом ученого его работы (около 200) и работы его учеников.

К сожалению, кладбище у кафедрального собора, где издавна хоронили самых именитых людей Перми, в 20-х годах было закрыто, а в 30-х уничтожено. Вместе с могилой моего отца исчезли могилы губернатора Модераха, профессоров Б. Ф. Вериго, Б. К. Поленова и других выдающихся людей. Сейчас на этом месте расположен зоосад. Могилы всех трех профессоров находятся под клетками парнокопытных.

9 апреля 1957 г., т. е. через 30 лет после кончины отца, в ботаническом кабинете было проведено торжественное заседание, посвященное его памяти. Присутствовало 50 человек: члены семьи, сотрудники кафедры, ученики А. Г. Генкеля: Д. Н. Пономарев, П. Н. Красовский, врач П. П. Устюжанин и др. Говорили о нем как выдающемся ученом, общественнике, популяризаторе науки, как о человеке. Выступила и я. Привету текст своей речи.

«Александр Германович был человеком редкой души. Для него был характерен благородный гуманизм, стремление отдать все силы, всю свою энергию, все свои знания людям. Всегда веселый, общительный, остроумный, он умел заразить своим оптимизмом окружающих, всегда находил ласковые ободряющие слова, чтобы поддержать в беде, помочь советом. Окружающие нередко задавались вопросом, откуда бралась эта несокрушимая энергия у человека, уже немолодого, нездорового, обремененного большой семьей?

А. Г. черпал силу и вдохновение от близкого контакта с теми, кому он давал знания и веру в силу знания. Когда он скончался, отдать ему последний долг пришла вся рабочая и учащаяся Пермь. Они пришли, потому что хоронили не только ученого и общественника, но и просто хорошего человека, человека большой души и большого сердца».

Общественность города очень сердечно отнеслась к осиротевшей семье. Переименовали улицу Безымянную в улицу Генкеля, взяли похороны на свой счет, дали единовременное пособие, чтобы Асю, у которой начинался туберкулез, можно было отправить в Крым на лечение. Университет оставил за нашей матерью пожизненно и бесплатно квартиру; мне и Леше, студентам, дали стипендию (тогда платили по 25 рублей и только неимущим студентам).

Заканчивая очерк об отце, я не могу не привести слов профессора Д. В. Алексеева, сказанных им на вечере памяти А. Г. Генкеля 9 мая 1927 г.:

«Души высоких людей принято сравнивать с пламенем. Я разрешу себе другое сравнение. Существуют атомы гелия, которые летят в пространстве, зажигая всюду на своем пути другие атомы и оставляют после себя светлый след. Таков был и Александр Германович! Он нес знания в массы, отдавал их людям и ушел, оставив такой же светлый след».


МАТЬ (1872-1952). ЕЕ ПРЕДКИ


По семейному преданию, предок семьи, по имени Франц Бек, пришел из Молдавии на службу к русскому князю в XI в. Он вошел в военно-служилый слой общества, то есть стал дворянином, получил герб в виде трех линей, взял фамилию Линев.


Наиболее выдающимся из Линевых был Давид, от которого сохранилось много различных документов и записей (хранятся в Боровичском краеведческом музее).

Будучи женатым на вдове с двумя дочерями, он в записке перечисляет, например, что купил «девкам Мусиным-Пушкиным», своим падчерицам, в подарок на ярмарке.

У Давида был сын Петр, у Петра сын Михаил – морской офицер. У Михаила было две дочери, Лукерья и Аграфена. Аграфена была выдана за Василия Еремеева, впоследствии убитого разбойниками на большой дороге, когда он вез казенные деньги. У Еремеевых было две дочери, Вера и Надежда. Вера (потомок Линевых) вышла замуж за Ивана Александровича Макшеева. Так скрестились два рода: Линевы и Макшеевы. Если род Линевых известен со времен Ярослава Мудрого, т. е. с XI в., то род Макшеевых только с XVI в. со времен царя Ивана Грозного.

Существует семейное предание, что во времена покорения Грозным Казанского царства пленных татар переселяли в Новгородский край, где они получали земельные участки, а в Казань отправлялись русские служилые люди. Фамилия Макшеев явно татарская. (Герб Макшеевых – полкреста, полмесяца.)

Дворянин и помещик Иван Александрович Макшеев был участником Великой Отечественной войны 1812 г. Имел чин майора. За участие в бою под Бородином получил в награду за храбрость золотую шпагу.

Впоследствии он стал городничим города Устюжны Новгородской губернии. Это ему прислал письмо о приезде ревизора инкогнито новгородский губернатор (письмо хранится в Новгородском краеведческом музее). К гоголевскому городничему в «Ревизоре» Макшеев, конечно, никакого отношения не имел. Человек добрый, мягкий, он не мог явиться прототипом Сквозник-Дмухановского, взяточника и грубияна. Как всякий литературный герой, городничий в «Ревизоре» – результат обобщения, образ типический.

И. А. Макшеев был храбр на войне, а в семье находился под башмаком своей жены. Если он был в чем-то виноват перед ней, то она грозила ему, что пожалуется графу А. А. Аракчееву, своему родственнику.

Вера Васильевна (баба Вера) была женщиной «крутого нрава». Моя крестная мать, Евгения Алексеевна Сенявина (тетя Геня), рассказывала о старике Мартыне, бывшем крепостном В. В., которого та в свое время «учила костельком» за то, что он плохо пишет. Она сама показывала ему, как надо пахать. Этого парня Вера Васильевна насильно женила на крепостной девушке (из имения своей сестры Надежды) по прозвищу Пашка-волк. Брак оказался неудачным, детей не было. Мартын и его жена ссорились. Мартын, овдовев, хозяйства не вел, а жил тем, что платили ему господа (Макшеевы), приезжавшие летом в усадьбу Олехово (приданое В. В.). Он два раза в месяц ходил на почту в поселок Меглецы и за это получал хлеб на весь год. О Вере Васильевне вспоминал без злобы, считал, что она правильно «учила» своих крепостных.

Род Линевых прекратил свое существование в первой трети XIX в.

У Макшеевых было четыре дочери и два сына, доживших до взрослого состояния. Остальные поумирали в младенчестве.

Сын Александр окончил Академию Генерального штаба, но в возрасте 25 лет умер от туберкулеза.

Одна из дочерей была замужем за историком и писателем Полевым.

Алексей Иванович Макшеев родился в 1822 г. Его крестным отцом был граф А. А. Аракчеев, родственник его матери. Он иногда приезжал в имение «Гряда» под Устюжной и ходил с крестником на рыбную ловлю. Аракчеев устроил своего крестника в кадетский корпус, а затем Алексей окончил военное пехотное училище и Академию Генерального штаба.

Дипломная работа «Военно-статистическое описание Пермской губернии» была опубликована в 1852 г. Рукопись этой работы деда я сдала в Пермский краеведческий музей. А. И. Макшеев был активным участником кружка петрашевцев, нередко выступал там с докладами. (Петрашевцы – группа молодежи, собиравшейся во 2-й половине 40-х годов XIX в. в Петербурге у Буташевича-Петрашевского – утопические социалисты и демократы, стремившиеся к переустройству самодержавной и крепостнической России.)

Вместе со своим другом Николаем Александровичем Момбелли А. И. Макшеев организовал филиал кружка Петрашевского среди офицеров. Момбелли – поручик лейб-гвардии Московского полка, был приговорен к расстрелу, замененному пятнадцатью годами каторги.

А. И. Макшеев в начале своей карьеры был строевым офицером, участвовал в походах по завоеванию Средней Азии. Работая в штабе, составил план взятия крепости Ак-Мечеть. К суду по делу петрашевцев привлечен не был, так как никто из подсудимых его не выдал. К тому же в этот момент он находился очень далеко: в экспедиции на Аральском море.

Лейтенант Алексей Иванович Бутаков, начальник экспедиции, пригласил в ее состав конфирмованного, т. е. сосланного солдата Тараса Григорьевича Шевченко, поэта, которому Николай запретил писать стихи и рисовать. Приглашен Шевченко был в качестве художника экспедиции. Офицеры устроили его в кают-компании, где он, простой солдат, питался вместе с ними. Макшеев, живя с опальным поэтом сначала в одной кибитке, а затем в одной каюте на корабле, подружился с ним.

Мариэтта Шагинян в своей книге о Шевченко называет Бутакова и Макшеева «прекрасными передовыми людьми своего времени».

Сам Шевченко считал это время лучшим в своей жизни. К сожалению, не сохранились портреты А. И. Бутакова и А. И. Макшеева кисти Шевченко. Сохранились лишь некоторые мелочи: трубка Шевченко, его пепельница, подаренные им деду. Н. А. Макшеева сдала эти реликвии в Киевский музей Шевченко. А походное зеркало деда разбил мой сын. Beроятно, им пользовался и поэт.

По поручению Генерального штаба А. И. Макшеев командируется в Западную Европу для ознакомления с военной статистикой. Он не только посетил главные государства Европы, но и побывал в Азии (Турция, Сирия) и на севере Африки. Изучая колонизаторскую политику Франции, Макшеев был глубоко потрясен ее несправедливостью и жестокостью Во всех своих географических работах Макшеев пишет не только о природе страны, ее истории, промышленности, управлении, но и о судьбе трудящегося населения. Он отказался от предложенного ему наместничества в Оренбургском крае, потому что понял, что не сможет создать хорошие условия жизни казахам, киргизам и другим угнетаемым царским правительством народам.

За границей Макшеев посещает Лондон, где знакомится с А. И. Герценом. В своей статье «Посещение А. И. Герцена» дочь Макшеева Наталья Алексеевна пишет: «Отец старался уяснить своим детям значение великого писателя, особенно подчеркивая Влияние «Колокола» при освобождении крестьян. Портреты Герцена, Шевченко, Добролюбова висели в его кабинете».

III отделение его императорского величества канцелярии в 60-х годах очень интересовалось этим «особенным любителем герценовских сочинений». В жандармском управлении на него было заведено дело.


До конца жизни (умер в 1892 г.) Макшеев сохранил передовые взгляды. Он был частым посетителем редакции «Современника», бывал на знаменитых «четвергах» Н. Г. Чернышевского. В его доме постоянно собирались «старики», т. е. писатели Салтыков-Щедрин, Лесков и другие.

По просьбе своего отца Анна Алексеевна сделалась чтицей полуослепшего писателя Н. С. Лескова, затем стала невестой его сына Андрея, но брак почему-то не состоялся. После революции А. Н. Лесков был сослан на Соловки, где, видимо, он окончил свои дни.

В кабинет отца, когда приходили «старики», допускалась только Наталья. Остальные дочери явно побаивались сурового отца-генерала.

Однако Макшеев не включился в дальнейшую политическую борьбу. Он сосредоточился на научной и педагогической деятельности и стал профессором Академии Генерального штаба. В 1867 г. командируется Академией на полгода в Туркестан для изучения края. В результате появилась работа «Географические, этнографические и статистические материалы о Туркестанском крае», опубликованная в «Записках географического общества».

Из 26 научных работ Макшеева 16 посвящено Средней Азии. Основной профиль его научных работ – статистика, которую он преподает в академии. Итоговая работа «Военно-статистическое обозрение Российской империи» издана в 1867 г.

По своему социальному положению Макшеев был помещиком. Ему принадлежало имение «Гряда» в Устюженском уезде Новгородской губернии, имение «Олехово» в Боровичском уезде Новгородской губернии и имение «Сабурово» в Тверской губернии. Он его продал за 50 000 руб., чтобы дать приданое пяти дочерям. «Гряда» приносила значительный доход, «Олехово» было убыточным и служило семье дачей.

Женился А. И. Макшеев поздно, в 47 лет, на юной Анне Васильевне Фрейганг, с которой познакомился в Варшаве.

Отец Анны Васильевны Вильгельм Фрейганг (его стали называть Василием Васильевичем) был немец по происхождению, служил в Польше, был там министром почты и телеграфа, потом перешел на службу в Россию. Его жена Доротея, урожденная Хорленская, была дочерью поляка и русской. Доротея по матери приходилась внучкой Анне Илларионовне Кутузовой, сестре знаменитого полководца. Доротею стали звать на русский лад Дарьей Феликсовной.


Зимой семья жила в Варшаве, летом в имении «Грузское» в Киевской губернии. Детей у Фрейгангов было 18 человек, но до взрослого возраста дожили только 10: 4 дочери и 6 сыновей-чиновников. Дочери, как и мать, – католички, сыновья – лютеране.

Одна из старших дочерей, Генриэтта, вышла замуж за Семякина, с которым вскоре разошлась, во второй раз вышла замуж за банкира-миллионера А. Ф. Рафаловича. Была очень щедрой, содержала брата Бориса, что дало ей право вырвать его из объятий горничной, с которой он вступил в связь. Посылала подарки родне. Например, в нашей семье долго хранились драгоценности, присланные тетей Геней: гранатовое колье, золотые броши и т. д. Овдовев, Генриэтта в 60 лет вышла замуж за французского посланника в Швейцарии Одье.

После революции проявила большие организаторские способности, содержала родню и 8 человек прислуги.

До революции купила себе и сестре Марии место в богадельне в Швейцарии, где, по-видимому, и окончила свои дни.

Другая дочь, Полина Фрейганг, в замужестве Вале де Бар, была крестной матерью Анны Алексеевны Макшеевой. Мама называла ее Кокочкой. Я хорошо помню эту миниатюрную, изящную, красивую женщину. Все дочери Доротеи были очень красивы.

Отличительной чертой Кокочки была ее необыкновенная, патологическая брезгливость. И вот – ирония судьбы! После революции ей пришлось работать санитаркой в госпитале, где она заразилась сыпным тифом и умерла.

Борис, младший сын Фрейгангов (был моложе своей племянницы А. А. Генкель года на 4), окончил кавалергардское училище, был офицером. Находился в белой армии, но во время гражданской войны со своим батальоном перешел на сторону Красной гвардии.

Анна Васильевна была очень красива, и в нее безнадежно был влюблен друг мужа Момбелли. Когда ей было около 70 лет, то ее внучка Ольга Сенявина удивлялась: «Бабушка так раздражительна, ворчлива, что в ней нашел Момбелли?» Ольга не делала поправки на возраст.

Бабушка Анна Васильевна в молодости была смелой амазонкой, имела двух верховых лошадей («Соловей» и «Казак»), на которых гарцевала, за что ей дали прозвище Анна-Матвей. В старости она боялась ездить на поезде. Из Петербурга в Олехово ехала на лошадях. (Олехово находилось в 60 км от Боровичей Новгородской области.) Трамвай называла «чертовой люлькой» и тоже избегала им пользоваться. Поезд называла «чугункой». В старости боялась также лошадей. Умерла Анна Васильевна в 1917 г.

У Макшеевых было 5 дочерей и один сын. Наталья родилась в 1868 г., Евгения в 1870 г., Анна в 1872 г., Вера и 1874 г., Мария в 1876 г., Алексей в 1879 г. Судьбы у всех оказались разные.

Наталья замуж не вышла, стала литературоведом, переводчицей, писательницей.

Евгения вышла замуж за «земца», т. е. деятеля земства. После революции Евгения с мужем Леонидом Михайловичем Сенявиным осталась в своем имении Олехово. Поскольку они были помещиками, то стали «лишенцами», не имели никаких прав и средств к существованию. Помогали мои родители и те крестьяне, которых они в свое время «эксплуатировали». Тетя Геня вязала кружева, а крестьянки приносили ей за это продукты. В усадьбу в первые годы советской власти постоянно врывались пьяные матросы с обыском. Сенявииы нашли покровителя и защитника в лице Александра Ивановича Юрьевского, учителя. Он, тридцатилетний мужчина, женился на восемнадцатилетней Ольге. Помещичий дом был взят под школу. Старики переселились в соседнюю деревню Дроблино, где приютились у своей бывшей прислуги Аннушки.

Помню, как я, приехав в 1930 г. в Олехово, уговорила кузину поступить на акушерские курсы в Боровичах. Оля, оставив мужа и четырех детей на год, отправилась на учебу. Тетя Геня сокрушалась: «Новгородская Нора, опомнись, что ты делаешь?»

В 1937 г. мужа Ольги учителя Юрьевского арестовали, и полученная ею профессия помогла ей вырастить детей. Юрьевский домой не вернулся. А как на меня ворчали в 1930 г., что произвела такой переполох в семье!

Сын Сенявиных Алексей, мистер Ло-Ло нашего детства, бывший юнкер, стал офицером советской армии, отрекся от родителей-лишенцев и, подкинув им двухлетнего сына, навсегда исчез из их жизни.

Дядя Леонид рассказывал мне о легкомысленном поведении сына Алексея (Люси). Например: Люся влюбился в соседку, дочку помещика, «похитил» ее и поехал с ней венчаться. Дядя Леонид на тройке лошадей поскакал за влюбленными и не допустил венчания. Аркадий, сын Люси, матери простил, что она его оставила на стариков, а отцу не простил, так как остался без образования. Поступил в ФЗУ, стал рабочим. Сейчас на пенсии. Бывший фронтовик, он организовал сбор средств па памятник однополчанам-новгородцам, который поставлен в деревне Дроблино Новгородской области.


По его инициативе на месте усадьбы Олехово был водружен камень с надписью «Здесь жил ученый, путешественник, петрашевец генерал-лейтенант Алексей Иванович Макшеев». Аркадий успешно занимается краеведческой работой. В старости Алексей Леонидович потянулся к родне: приезжал в Петербург к сыну, в Москву к кузену Павлу Генкелю, пытался завязать переписку со мной, познакомился с семьей Шталей. Но никто его порыва не поддержал. Обидно было за покинутых стариков.

Анна стала женой и верным другом моего отца – социал-демократа, профессора.

Вера вышла замуж за капитана дальнего плавания, а впоследствии адмирала флота, начальника Военно-Морской Академии в Петербурге Александра Викторовича Шталя. Шталь, по-видимому, был монархистом и поэтому не хотел знаться ни с социал-демократом Генкелем, ни с прогрессивным земцем Сенявиным. Он порвал с ними и потребовал от жены разрыва с матерью и сестрами. В 1917 г., когда умирала, бабушка кричала: «Веру, Веру!». За Верой послали, но когда она пришла, бабушка уже была без сознания. Вера уступила мужу и в течение 40 лет не встречалась с родными. Только в 1941 г., когда Штали были эвакуированы в Пермь, сестры встретились. Шталю было поручено написать историю русского флота. Он пользовался большим уважением при советской власти. Государство подарило ему легковую машину, ему подали персональный вагон, когда он возвращался из эвакуации. Полагаю, что истории флота он не написал, так как находился уже в маразматическом состоянии. Так, в 1941 г. он, не понимая экономической ситуации, удивлялся, что жена больше не печет ему вкусных булочек.

О Маше-революционерке я уже упоминала.

Сын А. И. Макшеева Алексей (1879–1901) окончил Пажеский корпус, служил в гвардии, но, когда женился на еврейке, вынужден был покинуть службу и уехал с ней за границу. Он унаследовал имение «Гряда», но хозяйством практически не занимался. Был натурой поэтической, писал стихи. Умер от туберкулеза очень молодым.

Моя мать, Анна Алексеевна Генкель, была миловидной блондинкой (среднего роста) с голубыми глазами, которые перешли ко всем детям, кроме близнецов. Она не обладала красотой Веры и Маши, но в молодости была обаятельной. Романа между родителями не было. Отец был влюблен в Машу, женился на ней, а, овдовев, решил остаться в этой полюбившейся ему семье.


Бабушка Августа Карловна была против его женитьбы, памятуя о самоубийстве Маши, но, узнав Анечку поближе, согласилась на этот брак. Поразительное в Анне Алексеевне было то, что она, дочь генерала, танцевавшая в свое время на великосветских балах, после революции легко приспособилась к трудным условиям существования. Тетя Галя, например, привыкшая к услугам горничной, так и не научилась причесываться без посторонней помощи.

Анна Алексеевна, оставшись в эвакуации (в Камышлове) одна с пятью детьми, поступила на работу, научилась топить русскую печь, выпекать хлеб, готовить, стирать, убирать комнаты и пр. В старое время Генкели держали прислугу из трех человек и бонну, но мать, преданная детям, не позволяла себе никаких развлечений. Был приобретен абонемент в Итальянскую оперу, но на спектакли ходили отец и тетя Таля, потому что всегда на подозрении в болезни находился кто-нибудь из детей. То, что она всю жизнь с мужем «крыла чужие крыши», ее не огорчало.

Она сама была очень доброй женщиной. В доме всегда жили посторонние люди, толпились племянники, дети Сенявиных, дяди Германа. Они называли моих родителей, тогда еще не старых, «престарелыми» и любили гостить или бывать в этой семье. Дети дяди Германа сначала шли к тете Пташе (Наталья – свояченица Германа), где всегда было очень скромное угощение, а затем к тете Ане, у которой они наедались до отвала. Это называлось «порции тети Пташи» и «порции тети Ани».

В Перми продолжались те же традиции. Так, в 1919 г. у нас скрывался Юзик, пасынок дяди Германа, дезертировавший из белой армии, который, загримировавшись, отправлялся в оперный театр, рискуя встретить своих начальников-офицеров.

В 1923 г. у нас жил Павел Ремерс – сын папиной кузины Идалии. Сначала вел себя примерно: помогал по хозяйству. Но вот у него начался запой, и он стал ходить по знакомым, выпрашивая у них от имени Анны Алексеевны то мясорубку, то кофейную мельницу, а то и просто подворовывая вещи. Отец был вынужден дать в газету «Звезда» объявление о том, что не несет ответственности за поступки племянника, просит ничем его не снабжать. Полюс, как мы его называли, кончил тем, что поступил работать в милицию. Вскоре он уехал из Перми.

Между родителями существовала полная гармония.


Мать охотно принимала участие во всех добрых делах мужа, хотя иной раз это и было обременительно. Биограф А. Г. Генкеля, журналист С. Ф. Николаев, пишет в своей брошюре, посвященной отцу: «Петербургская квартира Генкеля служила местом явок революционеров. Генкели занимались провозом нелегальной литературы из-за границы. Обычно это делала Анна Алексеевна. Она прятала литературу в чемоданы с детским бельем и игрушками. Жандармам, проверяющим багаж пассажиров на станции Белоостров (граница с Финляндией), не приходило в голову повнимательнее осмотреть чемоданы дамы, окруженной маленькими детьми и прислугой. Генкели участвовали в сборе средств для политических заключенных, укрывали революционеров от царских ищеек».

Я уже упоминала о «шлиссельбуржцах», бывавших в нашем доме. Видимо, в 1908 г. многие из них снимали дачи в Финляндии недалеко от дачи родителей. Вера Фигнер, по рассказам А. А., была нервнобольным человеком. Она была совершенно сломлена после 17 лет одиночного заключения.

М. В. Новорусский стал тоже очень нервным, раздражительным и угрюмым, а Николай Александрович Морозов остался добродушным, веселым, хотя отсидел в одиночке 24 года (с 1882 по 1905 г.). Он не потерял вкуса к жизни, женился на молодой женщине. Когда приехал в Сейвесто (деревня, в которой была дача отца), то за 2 часа выучился кататься на мамином дамском велосипеде, поиграл с трехлетними близнецами, погладил каждого по головке и, уходя, сказал: «Когда они вырастут, расскажите им, что с ними играл шлиссельбуржец Морозов» (Н. А. Морозов – активный член революционного движения 70-х годов XIX в. в России. Занимался в крепости наукой и физкультурой, что и сохранило его здоровье). (Николаев С. Ф. Доктор ботаники А. Г. Генкель. Пермь, 1959. С. 28.)

Видимо, году в 1915-м в Петербурге Морозов пришел в гости и попросил показать близнецов, которых знал раньше. Мама решила над ним подшутить: «А у меня еще пара близнецов. Показать?» – «Конечно». Она вывела Павла и меня, очень похожих между собой. Поглядев на нас, он сказал: «Они, конечно, похожи друг на друга, но почему он такой большой, а она такая маленькая?» Немудрено! Павлу 12 лет, а мне всего 5!

Расскажу об одном случае, свидетельствующем о душевной чуткости Анны Алексеевны. Однажды она пошла к зубному врачу на прием. Очень долго звонила. Наконец, дверь открыла молодая женщина, очень расстроенная, явно не в себе.


Мать зашла в дом и увидела в столовой крюк в потолке, с которого спускалась веревка. Она все поняла, обняла врача, увезла ее к себе, затем на дачу в Финляндию, уговорила ее родить ребенка, которого ждала молодая женщина, брошенная любимым.

Мария Николаевна, которую я хорошо помню, прожила несколько месяцев в доме родителей, родила сына, познала счастье материнства и осталась верным другом семьи.

Мама всегда была очень экспансивной, непосредственной, ранимой, близко все принимала к сердцу. Как все Макшеевы, могла быть раздражительной, могла и вспылить. Я в детстве обижалась на нее, что она беспощадно «гоняла» ребятишек, прибегавших к нам, малышам. Старшие звали меня, Лешу и Асю «малышами», меня – «Марией малой» в отличие от «Марии большой», жены Павла.

Помню, как однажды папе подали лошадь (его как декана агрофака возили в пролетке в город). В экипаж бесцеремонно уселись дочери профессора Поленова, так как привыкли, что папа кого-нибудь из «заимковцев» постоянно подвозил в город. Мама высунулась из окна и закричала: «Как вам не стыдно! Молодые женщины заняли экипаж, а старику придется пешком топать в город». Папа, конечно, сгорал от стыда за этот ее выпад, но цель была достигнута. Пассажирки вышли из экипажа.

Как-то в старости она накинулась на моего коллегу Смирнова, который пытался оставить у нас на хранение какие-то свои вещи. Мы жили во дворе студенческого общежития, и сотрудники, приходя в столовую, постоянно оставляли у нас свои «банки-склянки». Ей, видимо, это надоело, и она обрушилась на бедного Смирнова. Ее некоторая резкость, вспыльчивость уравновешивались спокойным, выдержанным характером отца, его юмором. Он всегда был в хорошем, ровном настроении. Приходя с работы домой, он неизменно с лукавой улыбкой задавал один и тот же вопрос (на немецкий лад): «А где в данный момент находится одна добрая мать?».

Иногда в ее поступках не было логики. Например, помню случай с Виктором Софроновым. Он был женат, но так как жена уехала в Москву, видимо насовсем, он стал ухаживать за мной. Катя, жена, неожиданно приехала, он, решив вызвать се ревность, пригласил меня на пельмени. Мама сказала, что это ловушка, никакой Кати нет, и не отпустила меня к ним. За мной зашел сослуживец и увел меня якобы на совещание. Виктор, пришедший за мной, задержался и стал изливать маме душу: «Катя и не остается, и не уезжает.


Если бы она уехала, я бы женился на Марион», т. е. на мне (почему он был уверен, что я пойду за него, не знаю). Когда я вернулась, мама, уже очарованная Виктором, говорит: «Почему ты не пошла с Виктором в гости? Он такой милый!» – «Но ведь ты сама меня не отпускала».

Мать получила медицинское образование. Сначала училась на Рождественских курсах, затем на курсах Лесгафта. Замужество помешало ей окончить эти курсы, стать врачом-окулистом, но она все же получила диплом лекарского помощника, т. е. фельдшерицы. Отец настойчиво просил ее поступить на медфак Пермского университета, но она отказалась категорически. «Как я, старуха, (было немного больше 40), сяду за одну парту с девчонками?» Она не работала на государственной службе, но имела большую частную практику в Финляндии летом, когда приезжала на дачу. Она бесплатно вела прием и бесплатно снабжала лекарствами. Финны были ей очень благодарны (другого врача в округе не было), и, чтобы выразить свои чувства, жители деревни неизменно приглашали ее на чашечку кофе. Анна-Мари, горничная, была у нее медсестрой. И вот мы втроем отправлялись в гости пить кофе с вкусными булочками. Мама брала меня, потому что Павел был слишком велик, Ася слишком мала, близнецы неразделимы, Алексей – озорник, а я была очень тихой, спокойной девочкой.

В 1917 г. мы в последний раз съездили в Финляндию. Знакомые отговаривали: «У финнов карточная система. Вы там умрете с голоду». Мы все же уехали. Финны, благодарные родителям (мать их лечила, отец составлял им различные деловые бумаги), встретили нас с распростертыми объятиями, сразу выдали карточки. Охотники приносили дичь, а рыбаки – свежую рыбу. Мы отлично прожили дачный сезон.

Отец, заботясь о детях, купил в Финляндии каждому ребенку земельный участок. Честные финны в 30-х годах разыскали маму в Москве и предложили выплатить деньги за эти участки. Прислали такую бумагу и в Пермский университет. Павел попросил маму не откликаться на эти призывы. Уже начались репрессии, а тут связь с заграницей! Что бы сделали с нами чекисты?

Мама в старости совершила непростительную ошибку. Она получила от университета пятикомнатную квартиру в геологическом корпусе пожизненно и бесплатно. Павел с семьей после пожара, когда выгорела его комната на мансарде главного корпуса, переселился к нам и стал платить за квартиру. Ася упорхнула в Москву поступать в театральную студию, я уехала в Ленинград, подумывая об аспирантуре. Однажды Павел пришел с письмом от жены, которая была в Москве в это время: «Пока эта старуха будет в Перми, я домой не вернусь!» Мама написала дочерям в Москву. Они стали звать ее к себе. Уверили ее, что купят ей комнату. Но пока она собиралась, они «профукали» 14000, оставшиеся Оле от покойного мужа, и ничего не сумели купить.

Все друзья – Артемьевы, Дергачевы, Багаевы, и др. – уговаривали А. А. не обращать внимания на выпад невестки, не сжигать все корабли. Но она никого не слушала. Оставила квартиру Павлу и уехала в Москву, где прожила еще лет 20 в коммунальной квартире, весьма перенаселенной (8 семейств жило в этой квартире!). Вместо пятикомнатной квартиры имела только койку, на которой вечно прыгали двое внуков. Умерла она в 80 лет от инсульта. В этот момент с ней находилась только женщина, нанятая для ухода за ней. Дочь Ольга и внучка Рената были на работе.


СТАРШИЙ БРАТ ПАВЕЛ


Павла помню мальчиком лет 12. Он бегал по саду с кнутиком и что-то бормотал: «Индейцы прерий». Видимо, сочинил рассказы в духе Майна Рида. Запомнился один эпизод. В Петербурге зимой вбегает окровавленный Павел и кричит: Мама, мама, меня убили!». Школьники дрались ремнями с пряжками, и кто-то разрезал ему лоб. Мама быстро отвезла его к врачу, ранку зашили, остался маленький шрамик над бровью.

Учился Павел в немецкой школе Петер-Шуле, что дало ему превосходное знание языка. Еще будучи школьником, постоянно ассистировал отцу на занятиях. После переезда в Пермь окончил реальное училище, а затем поступил на естественное отделение Пермского университета. Учился и одновременно работал препаратором на кафедре отца, затем стал ассистентом.

В 1927 г. после смерти отца ему пришлось дочитывать за него курсы систематики и морфологии растений, с чем он отлично справился. Павел был очень самолюбив. На Заимке поговаривали: «Папа за Павлика пишет работы». Это послужило толчком к переходу на другую кафедру, смене профиля научной работы. Он перешел на кафедру физиологии растений к Рихтеру. Это было ударом для отца, тем более, что Рихтера, доставлявшего еще в Петербурге ему неприятности, он не любил.


Рихтер уехал из Перми, кафедру возглавил Д. А. Сабинин, учеником которого и стал Павел. В 28 лет Павел стал профессором и после отъезда Д. А. Сабинина из Перми начал заведовать кафедрой физиологии растений. Его научные интересы лежали в области механизма устойчивости растений: их засухо-, жаро‑, морозо- и солеустойчивости.

Как-то на одном банкете он произнес шуточный тост: «Я всю жизнь занимался вопросами устойчивости растений, а сейчас изучаю проблему «дамоустойчивости».

Будучи ученым с многогранными интересами, высокой культуры, он интересовался и проблемами физиологии растительной клетки, анабиоза, а также вопросами истории, биологии. Им написаны 3 книги об ученых: X. Я. Гоби, А. Г. Генкеле, Д. А. Сабинине; создан ряд монографий и учебников для вуза и школы. В 1939 г. по приглашению академика А. Н. Баха П. А. Генкель переезжает работать в Москву в Институт физиологии растений. В 1946 г. Президиум Академии наук СССР награждает его Тимирязевской премией, в 1956 г. – медалью им. Мичурина и золотой медалью ВДНХ. Впоследствии он становится членом-корреспондентом Академии педагогических наук, что свидетельствует о его плодотворной педагогической деятельности.

Павел был очень красив. У него была благородная аристократическая внешность: стройный высокий блондин, изящный и элегантный. Хорошие манеры, прекрасное знание немецкого и французского языков делали его незаменимым при встречах с иностранцами. Его часто посылали за границу. Он был в Германии, Италии и других странах. В Берлине он прочитал курс лекций по физиологии растений на немецком языке. Будучи человеком творчески одаренным, Павел был и очень трудолюбив.

Даже в старости, выезжая на дачу, он брал с собой микроскоп и работал с ним ежедневно. Он умел и своих учеников вдохновить на научный поиск, мог заразить энергией, дать импульс творчеству. Побывав в Китае, он за короткий срок написал 3 работы совместно с китайскими учеными. Он выдвигает идеи, они выполняют эксперименты.

Ему не была чужда и административная деятельность. В Перми он – декан биологического факультета, директор биологического научно-исследовательского института, один из организаторов Троицкого лесостепного заповедника. В Москве заведует лабораторией засухо-жароустойчивости растений Института физиологии растений.


В молодости Павел – душа компании. Он прекрасно танцует, мастерски дирижирует общим вальсом, недурно поет. У него небольшой лирический тенор. Он весел и остроумен.

В личной жизни Павел не был однолюбом, как отец. В 19 лет, став женихом некой миловидной блондиночки, покидает ее ради смуглой красавицы Маши Желваковой, в 50 лет оставляет жену, с которой прожил 31 год, ради двадцатипятилетней Ирины.

Не могу не остановиться на характеристике первой жены Павла. Маша была очень своеобразным, интересным и талантливым человеком. Их роман начался с аргентинского танго, которое они очень темпераментно танцевали на встрече нового 1923 г. Маша по существу не имела образования (5 классов школы), но очень много читала и была хорошо осведомлена о стилях женской одежды и прическах любого века, любой страны. Она шила нам великолепные маскарадные костюмы, делала сложные прически. В наш дом она с сестрой медичкой Ксенией (Кисой) вселилась явочным порядком. «Мы хотим поселиться у вас», – заявила Киса. Мама запротестовала, но не смогла устоять перед их напором и уступила. Мария, которой было 18 лет, быстро стала любовницей Павла. Отец, заметив признаки беременности, настоял на оформлении отношений. Молодые играли в свободную любовь, но все же нехотя подчинились приказу. Маша была очень флегматична. Папа говорил о ней: «Если в доме случится пожар, то Маша не сойдет со стула».

Но зато она преображалась на университетских вечерах: танцевала на столах между рюмками, вносила много темперамента и страсти в организацию общего веселья. Будучи человеком без предрассудков, она однажды явилась в черном платье, отделанном крепом, и в этом траурном наряде пустилась в пляс, шокируя университетских дам.

Она не требовала от Павла ни денег, ни нарядов, ни подарков. Он ворчал на нее: «Я достаточно зарабатываю, чтобы хорошо тебя одевать, а ты как влезешь в свою “шотландку” (платье в клеточку с белым воротничком типа детского платья), так и ходишь в ней целый год». Она хотела выглядеть моложе своих лет. До 40 лет носила косы. Дома абсолютно ничего не делала.

– Мария, почему ты не готовишь детское приданое?

– Я буду заворачивать ребенка в свои стихи.

Мы, сестры, вынянчили ее дочку Майю, а когда они уехали в Москву, то взяли домработницу. В Москве она ежедневно принимала холодный душ, совершала прогулку от Курского вокзала до Филей (через весь город), не ела горячей пищи, никогда не принимала никаких лекарств. Сестры говорили: «Мария – педант в заботе о своем здоровье».

Красавец Павел был всегда в окружении молодых и влюбленных в него женщин: доценты, аспирантки, лаборантки. Если угрожала реальная опасность, Мария надевала белый халат и шла в лабораторию Павла красить бактерии. У нее были золотые руки. Когда мы ей говорили: «Зачем ты даешь Павлу развод? У тебя же нет профессии. Как будешь жить!, – она отвечала: «Павел никогда меня не бросит. А потом я стану его любовницей». Так и получилось. Он, будучи доктором наук и получая 6000 руб. в месяц, определил ей содержание в 3000 руб. (сам пошел к судебному исполнителю и оформил это юридически). На это вторая жена Ирина реагировала так: «Значит, ты всего-навсего полудоктор?»

Осуществилось и второе предположение Марии. Ее мачеха, Н. А. Желвакова, рассказывала мне: «Приезжает ко мне в Екатеринбург Маша. Дня через два появляется приехавший из Москвы Павел. Каждый день он является с букетом цветов и уводит Марию к себе в гостиницу, а ночью приводит домой».

Умерла она в 1967 г. от пневмонии, вернее от шока в результате приема лекарств. Павел видел ее в воскресенье, а в среду ее не стало. Он очень тяжело перенес эту утрату.

Павел был выдвинут в академики, но по стечению обстоятельств его не избрали. Он был секретарем биологического отделения Академии наук и вместо того, чтобы уйти с этой должности, пошел на компромисс и остался на ней в период господства в Академии Лысенко. Однако не плясал под его дудку. Ему не позволяло врожденное благородство. Лысенко отправил его в Саратов для проверки деятельности профессора А. А. Любищева, видимо, с целью ошельмовать последнего и снять с работы. Павел дал блестящий отзыв о работе своего учителя Любищева и тот уцелел.

Кипучая деятельность Павла Александровича завершилась инсультом. Он был парализован и прожил еще два года. Умер в 1985 г. в возрасте 82 лет.

Одна дочь (Ксения) пошла по стопам отца, стала кандидатом биологических наук, работает в Институте физиологии растений в Москве; другая (Майя) стала хорошим врачом инфекционистом.

26 января 1993 г. в Институте физиологии растений в Москве было отмечено 90-летне Павла Александровича. Выступления начал директор Института Мокроносов, говоря о ней с глубоким уважением как о выдающемся ученом. Затем выступил зав. лабораторией устойчивости, подробно рассказал о жизненном пути П. А., сообщил, что под его руководством стали докторами наук 16 человек, кандидатами наук – 49. Ученики П. А. говорили о нем не только как о замечательном ученом, но и прекрасном человеке, который всегда приходил на помощь в тяжелые минуты.


МЛАДШИЙ БРАТ АЛЕКСЕЙ


Когда родился Алеша, пятилетний Павел сказал: «Мама, зачем ты купила такого некрасивого мальчика? Он красный, как индеец».

Алеша был на редкость подвижным и шаловливым ребенком. В 2,5 года в Петербурге он каким-то образом оказался на трамвайной линии. Бонна поняла, что не успеет оттащить его с рельсов, и быстро подняла его ножки кверху. Трамвай прошел, не задев ребенка.

Он, как и Павел, обучался в Петербурге в немецкой школе Петер-Шуле, а в Перми – в реальном училище.

«Заимка помнит деловитого малыша, который вечно что-то строгал или выпиливал, потом отчаянного сорванца-подростка, лазающего по крыше университетского главного корпуса, переплывающего в бурю на плотике через Каму; увлеченного студента-геоботаника; ученого, педагога, лектора-популяризатора, режиссера-любителя» (см. сб. «До последнего дыхания». Пермь, 1966. С. 31).

Сначала он, окончив промышленно-экономический техникум, поступил на общественно-экономическое отделение педфака ПГУ, но через год перевелся на естественное отделение. Одновременно работал на кафедре отца препаратором, затем ассистентом и, наконец, доцентом. По совокупности работ в 1933 г. ему присуждают степень кандидата биологических наук. Еще будучи студентом, он становится участником многих экспедиций. Летние сезоны 1925–1926 гг. проводит в полярной экспедиции. Плавая на ледоколах «Малыгин» и «Седов», он под руководством отца собирает водные растения Карского моря. Отец в письмах жене отмечает необыкновенную выносливость Лекоськи (так он его называл), его неприхотливость, изобретательность. Он конструирует сетку для ловли планктона на ходу, поскольку ледокол, торопясь провести транспорты через Карское море, почти не делает стоянок, лишая тем самым ботаников материала.


П. А. Генкель в своих воспоминаниях о брате описывает один случай, когда отец и сын обнаружили необычайное мужество и железную выдержку в экстремальной ситуации.

«Лето 1925 г., полярная экспедиция на ледоколе “Малыгин”, место действия – Обская губа. Трое участников экспедиции, в том числе и брат, высадились на плоские берега Ямала. Вдали на горизонте в 10–15 милях стоит на якоре “Малыгин”, т. к. этот большой корабль не может подойти к берегу из-за глубокой посадки. Погода меняется. Один из товарищей не возвращается в течение 6 часов.

Наконец выезжают в разыгравшуюся ледяную погоду. Но по пути ломаются весла, и спасает положение только трос, на котором держится шлюпка. Спасательную шлюпку из-за волнения спустить невозможно. Когда наконец ледокол подошел, чтобы взять измученных людей, то их нашли почти окоченевшими, причем Алексей был без шапки, он отдал свою товарищу, когда у того шапку унесло ветром. Характерно и поведение отца, который в течение долгих часов с удивительной выдержкой и хладнокровием наблюдал в бинокль за появляющейся и исчезающей в волнах шлюпкой, не зная, появится ли она вновь или будет поглощена пучиной». Продолжая свои воспоминания, П. А. Генкель пишет: «Личность покойного брата характеризуется глубоким благородством и подлинной любовью к ближнему. Он рисуется мне как подлинный рыцарь без страха и упрека. В этом отношении, как бы повторяя по-новому образ своего отца». Сам Павел в детстве поколачивал сестер, а Алексей никогда не тронул их пальцем. Был защитником не только сестер, но и других слабых детей, почему всегда возвращался домой с синяками и царапинами.

Он и взрослым бросался на выручку беззащитного. Помнится случай, как он, безоружный, спас женщину от напавших на нее хулиганов. Его также отличала находчивость. Однажды в экспедиции, будучи дежурным, он спас спящий лагерь от несущегося на него табуна лошадей. На шее передней «сидел» медведь. Алексей стал бросать в костер хворост, пламя взвилось кверху, и табун отвернул в сторону.

Как в науке, так и в жизни он не терпел лжи и лицемерия, его отличала редкая принципиальность. Коллеги писали о нем: «Широта научных интересов, склонность к обобщениям, смелая научная догадка, увлеченность ботаникой, достигавшая порой большого эмоционального звучания, характеризует Алексея Александровича как ученого-романтика в лучшем смысле этого слова» (Данилова М. М., Пономарев А. Н. Памяти Алексея Александровича Генкеля // Ботанический журнал. 1962. Т. 47. С. 139).

А. А. Генкелем была почти окончена докторская диссертация на тему «Болота Пермской области», в которой он «помимо районирования торфяного края, анализа особенностей болотообразовательного процесса в Прикамье воссоздает историю растительности Западного Урала» (Воронов Г. А. Пермский университет. Пермь, 1991. С. 31).

А. А. Генкель принял участие в так называемом «десанте маленьких ботаников» в 1929 г. (А. Генкель, А. Н. Пономарев, М. М. Данилова, Е. Осташева, В. Шухардин, А. П. Космортова и др.), которые провели геоботаническое описание громадной территории Приуралья и Зауралья, имевшее не только большое теоретическое, но и практическое значение в смысле полезных рекомендаций совхозам.

Летом 1938 г. А. Генкель идет трудным путем от села Ныроб до Печоро-Илычского заповедника, позднее изучает болота Белоруссии, Средней Азии, Кавказа, Крыма, Западной Сибири.

Подводя итог научной деятельности биологов семьи Генкель, профессор Г. А. Воронов пишет: «Общая черта всех представителей семьи Генкель: ни один из них не был кабинетным ученым, никто не замыкался в узких рамках научных исследований. А. Г. Генкель вел большую работу в качестве председателя губернской комиссии по районированию Прикамья, был на общественных началах консультантом окрисполкома, депутатом горсовета, читал публичные лекции. Научные работы П. А. Генкеля имеют большое значение для сельского хозяйства. Учебные пособия и педагогические работы всех Генкелей так же, как и их научные работы, сохраняют определенную значимость и в наши дни».

Но не одна наука волновала Алексея. Он говорил: «Наука – это моя жена, искусство – моя любовница».

Увлечение танцами началось еще с детства, когда Мария Ивановна Генкель обучала нас с братом характерным танцам. Мы танцевали негритянский танец («кэквок»), китайский, голландский и др. Из зеленого суконного мундира дяди Германа Леша сам сшил себе фрак, надел цилиндр, взял стек в руки и изображал негра, а я – белую девушку. Арена наших выступлений – университетские вечера, моя школа, его техникум. Когда мне исполнилось 15 лет, я начала его перерастать, прибавляла в весе (он не смог меня поднимать), наши выступления прекратились. Мы оба поступили в балетную студию при театре. Я, Оля, Мария большая, Ася затерялись в кордебалете, а Алексей стал солистом. Квятковский, наш балетмейстер, подобрал ему среди студиек маленькую изящную партнершу и разучил с ними классический балетный номер под названием «Сувенир». Он уговаривал «профессора», как он называл Лешу, бросить университет и стать профессиональным танцовщиком, поступив в их балетную труппу.

С 1926 г. Алексей стал руководителем драмкружка научных работников и студентов и вел этот кружок до 1941 г. Наш театральный коллектив начал работу с шарад, киносценариев, элементарных агиток.

Затем начались более серьезные постановки, почти на профессиональном уровне, пьес А. Н. Островского, Лопе де Веги, Шницлера и пр. Павел неизменно в роли первого любовника. Он же был и администратором самодеятельного коллектива. Добывал костюмы из театра, распределял роли, причем никогда не давал ролей ни жене, ни сестрам. Я была бессменным суфлером, Мария – костюмером. Они с Ниной иногда танцевали, причем великолепно, в интермедиях. Помню их дуэт «Борьба жизни со смертью»: Нина в розовом хитоне побеждала Марию, одетую в черный хитон. Примадоннами были Екатерина Михайловна Данини, Софья Савична Колотова, позднее Зоя Степановна Володина и Клавдия Федоровна Филиппова. Алексей был не только режиссером, но и актером характерного амплуа, писал декорации, сочинял куплеты.

Из романа Джека Лондона «Мартин Иден» он сделал пьесу, приложил ее режиссерскую разработку и послал в ГИТИС (Государственный институт театрального искусства). Пришел незамедлительно телеграфный ответ с приглашением явиться на экзамены.

Он отлично сдал экзамены и рассчитывал переехать в Москву, чтобы стать впоследствии режиссером. Но, увы, ни университет, ни жена его не отпустили. Объективную оценку всем этим спектаклям дал дворник Петр. «Я не люблю бесплатное кино и представления, но когда Генкелята играют, я завсегда хожу на их спектакли. Больно хорошо». Конечно, случались и неудачи. Например, провалился спектакль «Зеленый попугай». Действующих лиц было много, ролей они не выучили, костюмов на всех не хватало (некоторые персонажи имели только одежду спереди и не должны были поворачиваться спинами), Надя Бородавкина, героиня, свою роль провалила. Мадам Алексеева, законодатель мод и общественного мнения на Заимке, назвала представление «зеленым ужасом», хотя были и отличные сцены, например, сцена в кабачке, во время которой Алексей и «Мария большая» великолепно станцевали танец апашей. Кстати, и в студии, когда мы танцевали на отчетном концерте «Вальпургиеву ночь», балетмейстер поставил эту пару (сатир и вакханка) на лестницу в центре, и они разыграли сцену «безумной страсти». Остальные студийцы танцевали на фоне этой лестницы.

Личная жизнь Алексея сложилась неудачно. В 15 лет он был безумно влюблен в Галю Артемьеву, ради которой совершались всевозможные «подвиги» и «безумства».

В 18 лет он стал женихом Тани Травиной, девушки очень красивой. Травины переехали в Горький, и роман окончился. Алексей на зимние каникулы поехал в Горький. Таня была окружена поклонниками; Алексей не захотел затеряться в этой толпе, вернул ей слово и уехал опечаленный в Пермь.

Он всю зиму ходил к сестрам Булдаковым, с которыми раньше веселился в одной компании, поверял Галине свои горести по поводу разрыва с Таней. Галя терпеливо ждала своей очереди, вышивая вечерами длинную дорожку для будущей свекрови и выслушивая его ламентации. В конце концов он влюбился в нее.

П. Н. Красовский, руководитель Леши, отправил его в Москву. 1 мая 1929 г. Галя входит в свою комнату и шарахается. «Леша, это ты, или у меня галлюцинация?» – «Это я. Я приехал самовольно, надо опасаться Красовского». Ежедневно в какой-то хламиде и старой шляпе он по рельсам шел с Перми-II на Пермь-I, там, переулками, на Верхотурскую (Н. Островского) к Гале. У него был такой подозрительный вид, что его однажды задержал милиционер и, проверив документы, отпустил.

Лето 1929 г. мы жили на даче на Липовой горе около санатория «Подснежник». Часто приходили Галя с Лешей. 5‑летняя племянница Майя караулила дядю «Носа», как называла Лешу за его крупный нос. Она очень боялась, что Галя уведет Лешу из дома, как это и случилось позднее. Майя ходила за ними по пятам, и им приходилось вылезать в окно, чтобы убежать от нее в лес.

У нас в доме было шумно: все говорили одновременно, не слушая друг друга. Галю это нервировало. Ей казалось, что мы ссоримся. Молодые сняли себе комнату и ушли от нас. 3 года безмятежного счастья! Родилась дочка Ирина.

В доме начала «мелькать» сестра Гали Наталья, ее звали в семье Тушкой. Начался роман Алексея с Тушкой. Мама говорила ему: «Что ты нашел в Тушке? Косоглазенькая, скуластенькая, руки холодные, как у лягушки». – «Мама, это азиатский тип красоты. Ты не понимаешь, что она красавица».


Внутренняя борьба между тяготением к искусству и любовью к науке, стремление к любимой женщине и привязанность к жене заставляли Алексея жестоко страдать. У него всегда были грустные глаза, но на людях он казался весельчаком: шутил, улыбался. Никто не догадывался о его переживаниях. Видимо, в 1933 г. (я была в Москве в это время) Алексей объявил Гале, что уходит от нее к Наталье. Он вел интенсивную переписку с вузами по поводу своего перевода. Ему не раз предлагали заведовать кафедрой.

Галя так тяжело это восприняла, что попала в психиатричку. Алексей съездил в Москву, достал ей дефицитный препарат, и она поправилась. Алексея мучила совесть. Только Мария Ивановна, совершенно незаменимая в экстремальных ситуациях (помню, как она заботилась о нас в дни похорон отца), догадалась о том, что он задумал, и старалась поддержать его. В момент отчаяния он заперся в фотолаборатории и выстрелил в себя из охотничьего ружья, предварительно сам отлив для этого пулю. Его спасли, но пуля осталась в легком и, может быть, помешала ему выжить, когда он на фронте заболел пневмонией.

Трудно обвинять Галю, что она не понимала мужа. Ей с ним действительно было нелегко. Он был человеком непредсказуемых поступков. Например, она получает телеграмму из Минска «Приезжай. Остановись в гостинице. Жди. Целую. Алексей». Она приезжает в Минск, целую неделю ждет его в гостинице, а он ушел по болотам и забыл о ней. Или он, к ее ужасу, приводит с вокзала ночевать целую группу студентов. Или надевает плащ-разлетайку, сомбреро, берет гитару и в сорокаградусный мороз отправляется петь серенаду Катеньке Данини.

Алексей хорошо знал, что из командировки домой нельзя явиться без подарка. Приезжает в Москву, при отъезде обращается к сестре: «Нина, выручи. Галюшке нужен подарок типа шубки, а у меня, как всегда, нет денег». И Нина, жена профессора, выручает.

Едет в Екатеринбург, возвращается и – с вокзала прямо ко мне. «Маруся, выручи, нужен подарок типа туфель». Конечно, я выручаю.

Алексей работал в трех местах: университете, пединституте и доме ученых, где был директором университета марксизма, но почему-то всегда был без денег. Очевидно, Галя тратила их на «шмотки», которые обычно складывались в сундук.


Вот он говорит ей:

– Галюшка, разведемся. Я уеду с Наташей в Екатеринбург.

– Лешечка, я не возражаю, но это слишком близко. Люди узнают.

– Они и так узнают, если я уеду. – И он оставался.

В конце концов роман, продолжавшийся 10 лет, окончился. Наталья, не раз заявлявшая родителям: «Галина пожила, теперь я поживу!», отступила и уехала на Дальний Восток, где благополучно вышла замуж за офицера. Алексей проводил ее на поезд, затем зашел в ботанический кабинет, показал своему другу, лаборанту А. П. Космортовой, фотографию Натальи и сказал: «Вот все, что у меня осталось в жизни!». Галя была хорошим, добрым человеком. Всю жизнь проработала на кафедре зоологии беспозвоночных лаборантом. Студенты ее любили за внимание к ним. Не ее вина, что у супругов не было взаимного понимания. В старости она мне заявила: «Это я убила Алексея. Если бы я дала ему свободу, он не пошел бы на фронт.» – «Ошибаешься, он, как и наш отец, не мог бы оставаться в тылу, когда идет война!»

Алексей на первом же митинге в университете заявил, что идет добровольцем на фронт.

Сначала он работал как интендант, но это его не устраивало. Без конца писал заявления, чтобы его отправили на фронт. Наконец он был направлен в школу минометчиков в Екатеринбурге. Там в эвакуации была сестра Нина. На ноябрьские праздники в 1942 г. он захотел съездить в Пермь к жене и дочке. Нина уговорила его не ездить самовольно, так как это сочтут за дезертирство. Брату он писал с фронта: «Я буду считать свою жизнь не напрасно прожитой, если мне удастся спустить на головы фашистских мерзавцев несколько десятков осколочных мин». Как и на гражданке, на фронте он снискал уважение и любовь своих юных солдат, которые любовно называли его, 34‑летнего, «стариком». В университете его обожали студенты и за прекрасные лекции, и за человеческие качества. Каждую осень они встречали его появление в аудитории аплодисментами. Павел считал, что он стал бы большим ученым и что в 30-е годы был, несомненно, лучшим лектором биофака. Когда на факультет пришло известие о его смерти, говорили, что с ним ушла любовь биологов. Он скончался на фронте от пневмонии. Вот стихи Алексея; их осталось много, но я приведу только три.


Ты ушла, и ты вернешься скоро,

Прозвенит издерганный трамвай,

И толпу, глотая к ночи, город

Разольет в домах вечерний чай.

Буду ждать, но говорить, что не ждал,

Буду звать, но думать, что не звал,

И когда придешь из ночи снежной,

Притворюсь, что спал и крепко спал.

Но с тобой войдет и он, незримый,

Вытрет в сердце ноги о ковер.

Я пойму, что с губ твоих любимых

Поцелуев снег еще не стер.


*   *   *

Он верный Друг. Он принца Датского твердил бессмертный монолог.

В. Брюсов

Часто в окошке синяя ночь,

В синей ночи... светлые точки,

Если Вам хочется, я не прочь,

Напишу только жене и дочке.

Простите, Вам, может быть, очень страшно?

Пустое! Я кончил, сейчас же, сегодня...

Но мы не Ахиллы, и бой рукопашный

В двадцатом веке совсем не пригоден.

Желаете капсулу – кусочек стали?

Хотите – отметим десяток шагов?

Ведь это так просто,

Как будто вы спали

Чуть больше обычных восьми часов.


*   *   *

Осенний день. Последние листочки

Летят, рисуя в воздухе кольцо.

Прощайте, друг!

Поставим лучше точки

Над нашим неоконченным концом.

Немало слез,

Немало было слов.

Не стоит вспоминать,

Поставим лучше точки.

Об этом помнят неоконченных стихов

Немного недописанные строчки.

Вся лирика насыщена грустью, иной раз отчаянием. Большинство стихов посвящено Наталье.


СЕСТРЫ-БЛИЗНЕЦЫ ОЛЬГА И НИНА


Нина умерла в 1951, Ольга в 1963 г., обе от сердечной недостаточности в результате заболевания бронхиальной астмой.


Ольга была на 20 минут старше Нины, и впоследствии это определило их отношения; ведущей Оли и ведомой Нины. Ольга была всегда весела, шумна, шаловлива. Нина пассивна, тиха и скромна. В детстве они были так похожи, что отец их не различал и звал так: «Оля-Нина, пойди сюда!». Он прозвал их так: «Редька хвостом вверх (оптимист) – Оля, редька хвостом вниз (пессимист) – Нина».

До 1921 г. они были почти тождественны, преподаватели их не различали. Они вполне могли сдавать экзамены друг за друга, но они честно готовились и приходили вместе на экзамен. Один раз Нина отстала от Оли. Она попросила добрейшего Николая Петровича Обнорского поставить ей зачет авансом, так как торопилась к жениху в Москву. Когда Н. М. Обнорский узнал, что она вышла замуж, то сказал ей, «Можете не приходить сдавать зачет. Это будет Вам мой свадебный подарок!»

В 1921 г. во время студенческой экскурсии в Петербург Нина заболела сыпным тифом. Теперь сестер стали различать: Оля с прической; Нина коротко острижена.

Нина рассказывала, что ее детство было отравлено Люсей Сенявиным, кузеном. У Нины был колит, и она часто ночевала в спальне родителей. Люся объявил, что Нина «спинница», т. е. ябеда, которая жалуется на сестру и брата родителям. Павел и Оля перестали с ней играть, отчего Нина очень страдала, а Люся продолжал свою разрушительную работу: учил детей курить, ругаться, вдохновлял их на разные проказы. Однажды отец увидел, что горничная, ползая около юнкера Люси, чистит ему сапоги. Отец страшно рассердился: «Я запрещаю тебе пользоваться услугами девушки. Чисти свои сапоги сам». Люся спрашивал у тетки: «Тетя Аня, Вы нарочно нанимаете таких уродливых горничных, чтобы я за ними не волочился?» – «Конечно, Люся».

Однажды, живя на даче, родители с Павлом собирались на экскурсию по Финляндии, в частности на водопад Иматру. Девчонки провожали до пристани и вдруг в голос заревели: «Мы тоже хотим ехать». Отец по доброте душевной не мог им отказать, но мать сказала: «Без пальто и шляп я вас не возьму».


Тогда добродушный капитан-финн предложил им два велосипеда и обещал подождать с отправлением парохода. Они стрелой помчались домой, ураганом влетели на дачу и, схватив пальто и шляпы, понеслись на пристань. К ужасу матери красные, взмыленные ворвались на пристань. И уехали с родителями. Они принимали участие и в других экскурсиях с отцом. Летом 1923 г. отец со студентами отправился в Кунгурскую пещеру. В пещере Оля провалилась в какую-то воронку и, не чувствуя дна ногами, позвала Нину. Нина вытащила ее и, может быть, тем самым спасла ей жизнь.

Девочки в Петербурге учились в немецкой школе Кебке. Иногда в перемену к ним подбегала ученица выпускного класса, целовала их, угощала конфетами. Это была их кузина Ирина Шталь. Ее родители не встречались ни с Генкелями, ни с Сенявиными.

После переезда в Пермь девочки были отданы в Мариинскую гимназию (ныне там помещается сельскохозяйственный институт). В 15 лет они, окончив гимназию, стали вольнослушательницами ФОНа (факультета общественных наук) университета. Через год их зачислили на лингвистическое отделение педфака, позднее оно стало называться отделением языка и литературы. Девочки занимались усердно. Особенно их пленял приват-доцент Борис Аполлонович Кржевский, преподававший испанский язык. Он так выразительно читал им отрывки из «Дон-Кихота», что они, не зная еще языка, хохотали до упаду.

Очень нравились им лекции профессора Василия Васильевича Гиппиуса по зарубежной литературе, особенно его любимый раздел о немецких романтиках, Тике, Новалисе и др. Терпеливо слушали они добротные, но скучноватые лекции П. С. Богословского (древнерусская литература) и Н. П. Обнорского по античной литературе. Посещение лекций было свободным, но они не пропускали занятий. Добросовестно выполняли задания профессора Альтшуллера, ведущего семинар по НОТ (научная организация труда), ходили в Шпагинские мастерские, хронометрировали труд рабочего. Пустые лекции по педагогике Ф. М. Хотенко и Н. Е. Бочкарева по методике русского языка посещали изредка. Наступила пора подготовки к госэкзаменам. У Нины с 16 лет уже был жених, студент Николай Дмитриевич Моисеев, калека. У него был коксит, т. е. туберкулез колена. Он ходил на костылях. Видимо, Нина сначала его жалела, а затем полюбила. Н. Д. приходил летом 1921 г. ежедневно, причем мы, «малыши», всегда его обманывали. Он был близорук и спрашивал:


– Там кто стоит? Нина или Оля?

– Нина, – а на самом деле это была Оля, и пр., и т. п.

Мы жили тогда в красном доме (ныне Генкеля, 4). Родители самоотверженно отдали маленькую комнату старшим дочерям, а двух младших взяли в свою спальню. В столовой помещались мальчики и за ширмой тетя Таля. Николай и девочки с утра до вечера читали стихи А. Блока, А. Ахматовой, Л. Гумилева. Николай был студентом физмата, учеником знаменитого А. Фридмана. Со второго курса он перевелся в Московский университет. Началась оживленная переписка. Неожиданно Коля от Нины потребовал разрыва с родителями (он в этот момент нуждался в свободе, так как женился на студентке-польке Юзе). Нина ответила ему, что никогда не предаст родителей, и порвала с ним. Затем милейший и добрейший профессор А. Н. Нефедьев поехал в Москву, встретился с Моисеевым и привез от него письмо Нине, чего мама никогда ему не простила. Снова возобновилась переписка. За месяц до госэкзаменов Нина объявила родителям, что едет в Москву к Николаю, который снова стал ее женихом.

Отец умолял Нину не ехать в Москву. Он говорил: «Не в том дело, что у Коли нога кривая, а в том, что у него душа кривая. Прошу тебя, не езди в Москву. У него там другая женщина». Нина не послушалась родителей и укатила в Москву. Поехали на извозчике в загс. Николай говорит: «Прежде чем расписаться, я должен сначала развестись» (развод мог быть заочным в то время). Нина пыталась выпрыгнуть из пролетки, но он ее удержал и уговорил расписаться с ним. Они зарегистрировались. Нина, счастливая и веселая, вернулась в Пермь за неделю до госэкзаменов. Оля и два ее сокурсника, которые занимались с ней и впоследствии рассчитывали жениться на сестрах, «натаскали» молодушку, и она сдала экзамены лучше, чем они, занимавшиеся месяц.

Затем Нина вернулась в Москву и началась ее многострадальная жизнь с Моисеевым. Она испытала полуголодную студенческую жизнь; жильцы коммунальной квартиры, одну комнату в которой занимал Моисеев, встретили ее враждебно, они уже привыкли к Юзе, его первой жене.

Нина от трудной жизни стала худеть, а Оля полнеть. Ее семейная жизнь была волшебной сказкой. Сходства между ними стало меньше. Нина всю жизнь посвятила мужу. Основная черта ее характера – жертвенность. Она не работала, а только ухаживала за ним: промывала его раны (свищи на ноге), заботливо кормила его, помогала по мере сил ему в работе.


Когда им дали вторую комнату этажом выше, она таскала подносы с пищей с 5-го этажа, где жили дети с бабушкой, на 6‑й, где жили они с Николаем. Иногда, поссорившись с мужем, она ночевала на лестнице между этажами, чтобы не идти вниз, не вмешивать мать в свою личную жизнь.

Когда детям, Ренате и Шуре, исполнилось 8 и 7 лет, Николай решил покинуть Нину и уйти к красавице Наталье Р. – брюнетке с синими глазами. Нина убивалась: «Никто, никто из вас (мать и сестры) мне не нужен. Мне нужен только один, Коля». Уход не состоялся. Когда началась война, Нина, уезжая из Москвы с детьми, просила мужа присмотреть за ее младшей сестрой Асей. Он так хорошо выполнил это поручение, что ушел к Асе, оставив Нину навсегда. Был момент, когда он захотел к ней вернуться, но Нина не смогла простить его.

Николай с Ниной поехали в Пермь в 1944 г. распорядиться насчет дома его матери и привезти ее в Москву, так как умерла сестра Николая, и старуха осталась одна. В вагоне Николай сказал, что возвращается к Нине, но она отказала ему. Он, будучи слегка пьяным, стал кричать на весь вагон: «Моя Сольвейг меня не дождалась». Нина мне потом говорила: «Я понимала, что его возврат будет временным. В Асе он любит меня, молодую (Ася была моложе на 9 лет). Мы так похожи. А я сейчас уже не смогу с прежней любовью перевязывать его гнойные раны. Все убито. Все умерло». Но все равно она продолжала его любить до самой смерти. Старуха-свекровь заартачилась: «Я ехала к Нине на Трубниковский, а меня почему-то везут на Ленинградское шоссе. (Военно-воздушная академия, в которой Моисеев, профессор МГУ, работал по совместительству, предоставила ему квартиру) Я люблю Нину и с Асей жить не буду». Ее, конечно, не послушали и повезли на Ленинградское шоссе, где она прожила до смерти, т. е. еще 7 лет.

Моисеев стал впоследствии доктором математических наук, профессором Московского университета. Одно время был директором Института точного времени имени П. К. Штернберга. Область его научных интересов – небесная механика. Его основной популярный труд – «Основы небесной механики». Благодаря работам Н. Д. Моисеева стали возможны полеты искусственных спутников Земли и космических кораблей. Его работы были высоко оценены на Западе. Американские ученые назвали его именем один из кратеров на обратной стороне Луны. Он принимал участие в работе фирмы С. Королева, который высоко оценил его как специалиста.


К Моисееву на консультацию в Москву приезжал молодой ученый-индус из Англии Чандра-Секар; Н. Д. переписывался и обменивался работами со знаменитым итальянским ученым Леви-Чевита.

Моисеев очень тяжело переживал свою инвалидность. Кроме того, он сильно страдал от болей: сначала в колене (коксит), затем в позвоночнике (спонделит). Это в значительной мере определило его характер. Он был очень раздражителен, обидчив, мрачен, с трудом сходился с людьми. Впрочем, студенты и аспиранты его обожали, так как он мог быть и очень обаятельным, а женщины влюблялись в него с ходу. Он был очень образованным и интересным человеком. Вероятно, его тяжелым характером объясняется то, что его, крупного ученого, не выдвинули в академики.

На защите кандидатских диссертаций он не выступал, понимая, что защита нужна молодому ученому, чтобы прокормить себя и свою семью. Но он был беспощадно язвителен на защитах докторских диссертаций. Так, на защите на тему «Математические идеи К. Маркса», явно конъюнктурную, он попросил диссертанта привести хотя бы одну математическую формулу, введенную Марксом в науку.

Лекции его в университете и в Военно-воздушной академии (по математике) были глубоки, содержательны и интересны.

Николай был отличным педагогом. Помню, как безнадежно унылы и бесполезны были уроки моего репетитора (я готовилась к поступлению в ПГУ) Льва Гиппиуса, с которым я занималась месяца два. И как прекрасно я все понимала у Коли, который со мной позанимался недели две перед самым экзаменом.

Нина после разрыва с мужем стала очень много курить. Она лежала на диване и говорила: «Я въеду в коммунизм на этом старом диване».

Участились приступы астмы. Я, памятуя, как Нина спасла меня в период моей аспирантуры (обострение у меня туберкулеза и выезд на дачу, снятую ею), два года подряд увозила се в экспедицию в Казахстан, где она чувствовала себя прекрасно. Там ее не душила астма. Может быть, лишние 5 лет она протянула благодаря этому. В 46 лет она умерла от сердечной недостаточности как результата бронхиальной астмы.

Нина смирилась со своей участью, а Оля пыталась бороться с Асей за интересы Нины, но безуспешно. В новой семье родилась дочь, все было бесполезно. Нина, безответная, жертвенная, подчинялась мужу, Оля командовала своим пожилым мужем, он уступал ей во всем.


Наш отец не мог после революции прокормить всю семью, поэтому старшие дети работали: мальчики на кафедре отца, Нина секретарем в горсовете, Оля в фундаментальной библиотеке ПГУ, а к моменту окончания университета – препаратором в астрономическом кабинете университета. В 1925 г. приехал из Казани профессор А. Н. Нефедьев – астрофизик. В кабинете была единственная в городе радиоустановка, по которой он принимал из-за границы сигналы точного времени. ГПУ заинтересовалось его деятельностью, опасались, не получает ли он из-за границы какую-либо шпионскую информацию. Олю вызвали в ГПУ и предложили наблюдать за Нефедьевым. Она прикинулась дурочкой и отказалась. Позднее от предложения стать сексотом отказался и Алексей, уверив органы, что слишком болтлив и быстро выдаст себя.

А. Н. Нефедьев был очень хорошим, порядочным человеком. О его благородной самоотверженности свидетельствует история его первой женитьбы. Студент, товарищ Нефедьева, соблазнил гимназистку Надю и затем бросил ее. Александр «покрыл грех», предложив фиктивный брак. Видимо, этот ребенок умер. Фиктивный брак вскоре перешел в фактический. В 1911 г. родилась у них дочь Галина. Жизнь с нелюбимой женщиной, по-видимому, тяготила А. Н., и он уехал на 5 лет в экспедицию на Карское море. Вернувшись, он застал новую семью. Здесь он совершил ошибку. Взыграло мужское самолюбие и любовь к дочери. Он предложил жене порвать с любовником и начать с ним новую жизнь в Перми, куда он перевелся. В Перми он с первого взгляда полюбил красивую Ольгу Генкель, а вскоре и она полюбила его. Лето 1925 г. он снова провел на Карском море. Писал Оле необыкновенно поэтические письма, полные любви и нежности. Вернулся и жизнь дома стала невыносимой. Этот гордиев узел разрубила 14-летняя Галка. Она заявила ему: «Я слышала, что ты полюбил какую-то Олю. Так оставь нас с мамой и уходи к ней». Он так и поступил.

Общественное мнение Заимки было возмущено, жить в атмосфере остракизма было тяжело, и Нефедьевы уехали в Омск, а затем в Китаб в Узбекистане, где А. Н. выстроил Международную широтную станцию.

Оля, как и в детстве, была энергичной, боевой. Очень любила ездить в экспедиции с мужем, где была ему верным помощником. У нее были «золотые руки». Она могла, например, вставить нить паука в астрономический прибор.


Нефедьев, которому было уже за 40, баловал свою молодую жену. Она любила ездить верхом, и он купил двух лошадей, чтобы ездить с ней вместе. Оля жила «как в сказке», исполнялось каждое ее желание. Она, например, захотела увидеть мать и сестру, и мы получили приглашение от А. Н. провести летний сезон 1928 г. в Китабе. Мама с Асей уехали раньше, а я после сдачи сессии.

Моисеев, мой московский зять, потребовал от узбекского зятя, Нефедьева, чтобы он встретил меня, очень нелепую и рассеянную девушку, в Самарканде. Пока зятевья перепирались, я нырнула в Среднюю Азию через Екатеринбург–Кинель. В Ташкенте, где была очередная пересадка, подошел ко мне пожилой мужчина-узбек и сказал: «Вам немедленно надо уехать отсюда, здесь вам грозит опасность». Мне было 18 лет, я была очень наивна, и хотя не понимала, что мне угрожает, но все же послушалась и, наняв пожилого носильщика, пошла с ним в вагон. Он привел меня в пустой вагой (до посадки) и предложил вместе с ним выпить водки. Вошла проводница, носильщика выпроводила, а мне разрешила остаться. Это был общий вагон. Шум, грязь, вонь! Вагон быстро наполнился узбеками в халатах и тюбетейках. Вошла интеллигентная русская женщина с ребенком. С помощью проводника мы с ней перебрались в плацкартный вагон, в котором оказались вдвоем, а ночью у моей спутницы украли чемодан. Доехали до Самарканда. Меня никто не встретил, спутница предлагала остановиться у нее и начать разыскивать родных. Я не согласилась.

В мое купе сел молодой лейтенант, который ехал по назначению в г. Термез на пограничную заставу. Мы подружились, и на вторые сутки он сделал мне предложение. В г. Карши я должна была пересесть на другой поезд, чтобы добраться до Китаба. Лейтенант уговаривал меня хотя бы прокатиться до Термеза, а потом вернуться в Карши. Это был явный обман. Я бы не успела вернуться к своему поезду. В 3 часа ночи я вышла в Каршах на перрон и, вручив первому встречному бродяге чемодан, попросила проводить до гостиницы. Он привел меня в чайхану, где я переночевала. Утром я стала объектом ухаживания толпы поклонников. Техник, который строил А. Н. станцию, оказался в той же чайхане, понял по сходству, что я сестра Ольги, но не решался подойти, о чем потом очень сожалел. А я тем временем бродила по Каршам. Самым смелым оказался парикмахер, бухарский еврей, который сразу же предложил мне выйти за него замуж.


Но ведь я учусь.

– Учиться хочешь – учителя найму.

Вечером пришли два студента, бывшие в Каршах на практике. Они возмутились, увидев меня в таком «изысканном обществе», и увели к себе домой, в домик у вокзала. Я написала там письмо Павлу о том, что еду очень весело, собираюсь пойти гулять со студентами в горы. Он очень испугался за меня и послал в Китаб телеграфный запрос Нефедьевым о том, прибыла ли я к ним. Услышав на рассвете звон колокола, я вспомнила, что мне надо ехать дальше. Студент-венгерец Иоганн Панас отвел меня на вокзал, где я налетела на совершенно разъяренную Ольгу.

– Где ты была? Мы от самого Самарканда гонимся за тобой. Аля (муж) пошел в ГПУ заявить о том, что ты похищена. (Тогда девушек крали и продавали за границу, в Афганистан). Были мы в чайхане. Там сказали: «Да был такой желтый-красный (золотистые волосы и румянец!), шибко много гулял и ушел куда-то». Але посоветовали побегать по вагонам и покричать тебя!

Меня отконвоировали в Китаб и целую неделю там ругали. А. Н. сказал, что меня спасло только большое количество поклонников, которые явно мешали друг другу.

Мы жили в маленьком городке, в котором было всего 8000 жителей-узбеков и только 3 русские семьи: семья Heфедьева, его помощника Бориса Агафонова и местного врача. Врач рассказывала, что к ней приводят двенадцатилетних девочек, чтобы она выдала документ, что им 16 лет, потому что до 16 лет брак не регистрировали. Процветал обычай калыма, выплачиваемого за невесту. Все женщины-узбечки ходили под паранджой, т. е. под сеткой из конского волоса, закрывающей лицо. Сидели они по своим женским дворам, вышивали тюбетейки и нянчили детей. Мужчины торговали на рынке, приносили продукты затворницам-женщинам. Была распространено многоженство, причем девочки, выросшие вместе, обычно жили дружно. На нас, ходящих в коротких платьях, с открытыми руками и ногами, узбеки смотрели с ненавистью и презрением. Нефедьев баловал нас с Асей. Мы ели до отвала фрукты, надарил нам шелковые отрезы на платья и т. д.

Но с нами произошел один неприятный случай. Нефедьев уехал по делам в Самарканд, наш хозяин ушел в кишлак на полевые работы. Мы, женщины, остались одни. Часа в 3 ночи Ася, у которой был приступ малярии, позвала маму: «Мама, во дворе кто-то шепчется».


Мама вышла во двор с керосиновой лампой, подняла ее и увидела на крыше навеса, под которыми стояли обе лошади Коняга и Изольда, мужчину. Она закричала, позвала домработницу-татарку. Та подбежала к калитке и заголосила: «Там 10 человек мужиков. Они пришли нас убить!» Оля, боевая, как всегда, зарядила 2 ружья, одно отдала мне и приказала стрелять, если они ворвутся во двор. Мы побежали через женский двор за соседом, и он просидел с нами до утра, так же трясясь от страха, как и мы. Когда приехал А. Н., то он сразу пошел в райисполком выяснять, в чем было дело. Они, наши герои, объяснили, что узнав, что женщины одни, пришли нас охранять, так как входят в домовой комитет. Затем они принесли нам ковер и много винограда, чего Нефедьев не принял.

В 1929 г. Нефедьев скончался от инфаркта. Ему нельзя было жить в горном месте. В 24 года Оля осталась вдовой. Она очень тяжело переживала смерть мужа. Вернулась в Пермь и стала работать в школе.

Однажды, когда мы все сидели за ужином, вдруг раздался выстрел. Леша, откинув комод, загораживавший вход в другие комнаты, раньше всех оказался в комнате Оли. Я бежала в обход по коридору. Пока я бежала, он уже успел поднять се с полу и, положив на кровать, бросился в конюшню запрягать лошадь, чтобы везти ее в больницу. Павел кинулся на кафедру гигиены, послал лаборанта оказать первую помощь, добежал до Перми-II, нанял извозчика, полетел в клинику на Плехановской предупредить, что привезут раненую на операцию.

Когда Олю несли по коридору (сразу набежал народ), она твердила: «Мама, прости! Мама, прости!» А мать с безумным выражением лица повторяла: «Рана в животе. Это смертельно!» На другой день сделали операцию, и Оля осталась жива. Она стоически переносила мучительные перевязки.

Через 3 года Оля поехала па могилу мужа в Китаб, встретилась со своим кунаком Лотипом, и он объяснил ей, в чем был смысл нападения на нас. Оказывается, им были нужны не лошади, как мы предполагали тогда, а девушки. Они рассчитывали продать нас в Афганистан: 14-летнюю Асю за 4000 руб., меня 18-летнюю за 2900, замужнюю Олю за 1000 руб. Днем они были мирными торговцами, а по ночам становились басмачами.

Оля переселилась к Нине в Москву. Лет 5 она вдовела, и потом подружилась с другом Николая, Борисом Орловым. Он собирался уехать на Карское море радистом (в Марре-Сале) и звал Олю с собой.


Но неожиданно в Москву приезжает Ася, и Борис мигом перекидывается к ней. О поездке уже речи нет.

Вторым мужем Ольги в 1933 г. стал инженер М. И. Тарасевич, хороший человек, но пьяница. Она работала на заводе (преподавала русский язык рабочим) и ей дали комнату в пригороде Москвы, в Балашихе. Когда Тарасевич напивался, она убегала к брату или к сестре. Моисеев иронически советовал ей: «Вам, Ольга Александровна, надо иметь аварийный запас (ваши юбки, учебники) у Павла и у нас».

Тарасевич впоследствии пропал без вести во время войны. Ольга подала заявление в военкомат об отправке ее на фронт. Ей отказали, видимо, потому что она работала на военном заводе. Детей у Ольги не было; в старости она стала доброй бабушкой для Коли, внука Нины. Вкладывая всю душу в ребенка, она слишком баловала его, что вызывало недовольство его отчима. Тот сердился, что она растит из мальчика «интеллигентного хлюпика», слюнтяя. Коля стал кандидатом экономических наук. В 1993 г. скончался в 39 лет от сердечного приступа.


АННА


Родилась в 1914 г. Она была очень болезненным ребенком, что усилило безумную любовь матери к ней. В 6 лет она перенесла менингит. Отец часто говорил: «Я не понимаю этой обезьяньей любви. Ты так балуешь ребенка, что сделаешь из него нравственного урода».

Я очень ревновала маму к Асе. Хотя мы, «малыши», играли вместе, но я с ней часто ссорилась, что очень огорчало отца. Однажды за обедом я бросила в нее вилку, в другой раз запустила в нее крокетный молоток, который на лету перехватил Леша. Уже будучи студенткой, я иногда с ней дралась. После похорон отца мы перестали ссориться. Ася умела приласкаться к маме, а я была очень застенчива и не умела «лизаться». Схоронив мужа, мама с Асей уехала в Крым, а я подъехала позже, после сдачи экзаменов в университете. Помню в Крыму, мы все втроем (Оля, приехавшая к нам, я и Ася) с мамой ехали в автобусе из Алупки в Ялту. Вдруг она говорит: «Смотрю я на вас и думаю. Как вы все три хороши. Не знаю, которой отдать предпочтение? Оля – образец строгой, классической красоты, Маруся – воплощение здоровья. Ася – фея, воздушная, хрупкая, неземная».


Когда Асе исполнилось 18 лет, она отправилась в Москву поступать в театральную студию. (У Нины в свое время тоже было стремление стать актрисой. Она пошла в гостиницу к режиссеру замечательной новосибирской труппы «Красный факел», гастролировавшей в Перми, Грифцову. Подержалась за ручку двери его номера и, не решившись постучать к нему, ушла домой). Николай Моисеев, муж Нины, который сам прекрасно декламировал стихи, подготовил Асю к поступлению в Ермоловскую студию, и она блестяще прошла по конкурсу, в котором на 10 мест было 500 претенденток. Однако в студии она не проучилась и года. Братья посылали деньги, сестры подкармливали ее и одевали, но, вероятно, ей захотелось самостоятельности, и она приняла предложение стать артисткой ТЮЗа. Несмотря на свою красоту и умение танцевать, особого успеха она не имела, так как быть травести не могла, будучи слишком высокой, а для возрастных ролей была слишком молода и неопытна. Оставалось только танцевать в интермедиях с молодым актером Павликом. За него, симпатичного, но очень примитивного юношу, она и вышла замуж. Павлик привел ее в свой дом, т. е. комнату, в которой жил с приятелем, его женой и ребенком. Конечно, это был ад, и брак Аси с Павликом скоро распался. Домработница Нины говорила: «Павлик – это душа-человек, а вот Анатолий (мой жених тогда) – злоехидный».

Началась война. Нина с первым эшелоном (эвакуировался институт им. П. К. Штернберга) уехала с детьми из Москвы и высадилась в Перми, чтобы поселиться у свекрови, у которой был свой дом и большой огород. Николай через месяц выехал со вторым эшелоном в Екатеринбург. В Перми Нина с детьми (Ренате было 15 лет, Шуре, сыну, 14) вышла к поезду встретить мужа. Николай расчувствовался и сказал: «Садитесь ко мне в теплушку, едем в Екатеринбург». Они были без пальто и без документов, за которыми Нине пришлось потом поехать в Пермь. Этим поступком он поставил себя в сложное, двусмысленное положение. Ася приехала в Екатеринбург к любимому третьим эшелоном уже осенью. Открывает дверь Нина.

– Как, ты разве здесь, а не в Перми?

– А где же мне быть. Я при муже и детях.

И началась мучительная жизнь втроем. Нина быстро поняла, что произошло в Москве.

Она настояла на том, чтобы Ася уехала в Пермь ко мне. Ася была уже студенткой филологического факультета МГУ. В Перми пошла учиться в пединститут. На лекции почти не ходила, находилась в меланхолии, тосковала о Коле.


Часто перезванивалась с ним по телефону. Страдала и его постоянная пассия, бывшая его аспирантка, Наталья Рейн. У нее обострился туберкулезный процесс. Перед смертью она позвала Нину. Видимо, хотела попросить у нее прощения. Когда Нина прибежала, Наталья уже не могла говорить, только грустно смотрела своими огромными синими глазами. Николай просил развода. Нина покорилась своей участи, только поставила ультиматум: вернуть ее в Москву на старое пепелище. Это условие он выполнил.

Вначале Ася поступала на филологический факультет ИФЛИ, который впоследствии слился с МГУ. После войны успешно окончила Московский университет, работала словесником. После шести лет пребывания в Театре юного зрителя проработала 8 лет в школе. Педагог по призванию. Считалась лучшим учителем школы. 14 лет проработала в Московском автомобильно-дорожном институте. Успешно преподавала ученикам-иностранцам. Была старшим преподавателем, заведовала секцией русского языка и литературы. В институте высоко ценили ее педагогическое мастерство, отмечали принципиальность в решении сложных вопросов теории и практики преподавания русского языка и литературы. Коллеги отмечали ее прямоту, умение добиться у дирекции желаемого и необходимого для работы, доброжелательность, чувство товарищества.

Родила дочь Наташу (1944). Овдовев через 11 лет, стала прирабатывать, давая частные уроки русского языка. Сейчас, как и раньше, живет в Москве, на пенсии. Дочь Наташа стала кандидатом филологических наук, завершает докторскую диссертацию, работает в Гуманитарном университете в Москве и на хоздоговоре в МГУ. Николай, всю жизнь твердивший, что скоро умрет, и создавший в своем доме похоронную атмосферу (разговоры о его скорой смерти, чтение вслух произведений Достоевского и Пшибышевского и другой мрачной литературы), все же дожил до 54. Врачи поражались, как он мог в таком состоянии (рак слепой кишки) так напряженно и много работать (на 3 службах) незадолго до смерти. Такой сильный характер был у этого человека.

Детство Наташи, конечно, было омрачено тем, что родня отвернулась от ее матери. Наташа в детстве не общалась со своими сверстниками кузенами и кузинами. Когда посла 40 лет разлуки мы с Асей восстановили отношения, Наташа неохотно шла на сближение с родней. «Где была раньше эта родня, когда мы с тобой так трудно жили после смерти папы?»


Дочь Наташи Анна Рафаева (1968 г. рожд.) – талантливый молодой филолог, занимается математической лингвистикой.

Распалась большая и дружная семья Генкель. Но ее славные традиции живут в семьях потомков: Вороновых, Юшковых, Москальцовых, Осипенковых и др.


МАРИЯ


Я родилась шестым ребенком в 1910 г. Во время крестин священник чуть не утопил меня. Спасла крестная мать тетя Геня Сенявина. Росла я странным, молчаливым, застенчивым ребенком. На даче в Финляндии с утра уходила в гости к соседям-латышам Аусдерспедерсам, где был мальчик, мой ровесник. Мечтала поступить к ним в «дочки». Любила бегать к бабушке (А. В. Макшеевой) на дачу, которая была неподалеку. Врезались в память два случая: оказалась на шоссе в середине стада коров, очень испугалась; велосипедист сбил меня на дороге, привез домой, где мама, обследовав меня, убедилась в том, что все кости целы. Себя помню лет с четырех, когда осталась с отцом на даче (см.: сб. Отчий край. Пермь, 1987. С. 207).

В 1915 г. отец, приехав с фронта, нежно поцеловал меня и уколол при этом своей бородкой. Я обиделась, не захотела с ним разговаривать и не говорила с ним почти два года. Заговорила только тогда, когда потерялась на вокзале в Петербурге при переезде в Пермь. Увидев отца, я с криком «Папа, папа!» бросилась к нему. Обет молчания был нарушен.

В Перми Оля начала меня учить грамоте, дело кончилось слезами. Я не хотела учиться. Тогда Оля нашла интересную книжку и приохотила меня к ней. В 8 лет я держала экзамен в 3-й приготовительный класс Мариинской гимназии. Экзамен был по русскому, арифметике и Закону Божьему. Шла война, почти все здание было отдано под госпиталь. Малыши учились в коридоре, отгороженном от лазарета перегородкой. Подружилась с Тамарой Дружининой. Она стала приходить к нам в гости, и мы часами молча играли в куклы, удивляя моих разговорчивых братьев и сестер. С переездом на Заимку поступила в железнодорожную школу, а затем в частную школу М. В. Сабининой. Затем перешла в 8-й класс 11-й школы, помещавшейся в здании бывшей Мариинской гимназии (ныне здание с/х академии). В школу ездила на поезде-передачке с Перми-II на Пермь-I. Этот год в 11-й школе был годом «великих страданий».


М. В. плохо подготовила меня по математике, да и математик в школе был плохой, но очень придирчивый. Без конца я получала двойки. Сам он решал задачи с «ключом» к задачнику. Когда мальчики украли у него «ключ», он оказался беспомощным. Выручала Нина Космортова, отличный математик. «Космортова, к доске!» И Нина решает и объясняет товарищам ход задачи. Смертельно я боялась обществоведа Филиппова, боялась от страха ему отвечать, снова следовали двойки. У нас был Дальтон-план, т. е. бригадно-лабораторный метод. 6–7 человек готовили один доклад. Я была активна во время подготовки доклада, но не могла выговорить ни одного слова в присутствии Филиппова. Чтобы избавить меня от тяжелых переживаний, отец перевел меня в другую школу, в которой я стала хорошей ученицей даже по математике.

В 16 лет в 1926 г. я с разрешения министерства (принимали только с 17) поступила на отделение русского языка и литературы ПГУ.

Обучение продолжалось 3,5 года. Курс был выпущен досрочно, без сдачи госэкзаменов и выполнения дипломной работы. Окончившие уже в феврале 1930 г. разъехались по разным городам. Я по распределению в связи с болезнью (опущение правой почки – результат травмы на катке) выехала только в августе 1930 г. Работала в ФЗС (фабрично-заводская семилетка) в Екатеринбурге в течение 1930/31 учебного года. Мне едва исполнилось 20 лет, опыта не было, и преподавание мое было не на уровне, тем более, что дисциплина на уроках отсутствовала. И стул мне подпиливали, и дохлую кошку подвесили к лампе пятиклассники, и все в таком роде...

Через год вернулась в Пермь и стала преподавать на курсах ДРО (дополнительное рабочее образование) на заводе им. Ф. Э. Дзержинского. По семейной традиции организовала драмкружок с молодыми рабочими и почти каждый день с 12 до 3 ночи репетировала с ними. Они работали до 12 ночи. Несколько раз выступали успешно в клубе «Госторговли». Я была молода, недурна собой, окружена поклонниками. С завучем курсов А. В. Сошиным ворковала на работе, затем бежала в оперный театр, опаздывая каждый раз на 1-й акт, где меня ждал Андрей, бывший эсер, сосланный в Пермь. По возвращении из театра аспирант Павла Е. И. Бутылин провожал меня в 12 ночи на завод, а в 3 часа встречал и уводил домой. Ухаживали за мной и журналист С. С. Балахонов, и другой сосланный в Пермь бывший эсер Виктор Софронов.


Запутавшись в сложных отношениях с Сошиным, который пытался шантажировать меня самоубийством (то он застрелится, то пойдет в ледоход через Каму и т. д.), а сам заливал горе (любовь без ответа) водкой, я решила ускорить свой отъезд из Перми. Сошин исчез со всеми документами СТАНКИНа (станкоиструментальный институт), который должен был открыться при заводе. Меня вызвали в отдел кадров завода, попросили его найти. Искать я его отказалась и попросила отпустить меня с завода. Он был им нужнее, чем я, и меня отпустили. Дома был собран семейный совет. Мария, жена Павла, высказалась в пользу Сошина, за замужество, мама жалела и меня, и его. (Утром, выходя на рынок, она смотрела по сторонам, ища глазами труп Сошина.) Павел сказал, что Сошин не будет пить 2 года, а затем сорвется. Алексей выразил предположение, что он напьется уже на свадьбе, а через 2 недели начнет меня бить. Решено было Сошину отказать раз и навсегда.

Я уехала, но долго тосковала о нем, а он утешился... водкой! И, конечно, не приехал.

Начала в Петербурге работать на заводе «Красногвардеец», но через 3 недели вынуждена была покинуть город, так как заболела туберкулезом открытой формы. Переехала в Москву. Два года работала в районной библиотеке, не решаясь подать документы в аспирантуру при Институте В. И. Ленина (тогда А. С. Бубнова). Наконец встретила И. М. Захарова, который в то время жил и работал в Москве.

Он предложил мне посещать летние курсы усовершенствования учителей, где сам читал лекции, уговорил подготовиться к экзамену в аспирантуру. Экзамены я сдала. В институте столкнулась с коварством и подлостью, которым нет имени. Едем с одной аспиранткой сдавать экзамен. Она выходит на остановку раньше, чтобы забежать к своему шефу, заведующему кафедрой русского языка профессору И. В. Устинову. Я получаю на экзамене тот билет, который не успела подготовить, о чем она прекрасно знала и сообщила шефу. Я проваливаю экзамен и два месяца болтаюсь без дела, так как меня отчислили из аспирантуры. Приезжает из отпуска мой научный руководитель и добивается моего восстановления. До защиты остается всего 7 месяцев, но я успеваю сделать работу, сдаю ее. Однако уже июль, ученый совет распущен, и защиту переносят на осень.

В 1938 г., в январе, я успешно защищаю диссертацию. Единогласно присуждают степень кандидата наук, но через некоторое время тот же Устинов подает в ВАК «особое мнение» по поводу идеологических ошибок в моей работе, в которой почти нет ссылок на «марксистское» учение академика Марра, которого впоследствии «разгромил» И. Сталин.

Работу направляют на рецензию академику Л. В. Щербе. Он дает положительный отзыв, Устинов получает выговор от министерства «за легкомысленное отношение к молодому специалисту», а я полгода живу в смятении, ожидая утверждения.

Вспоминается 1 декабря 1934 г. Я лежу с очередным воспалением легких в своей комнате в общежитии на Усачевке. Убит Киров. По радио траурная музыка, а мои сожительницы шипят: «Вот такие интеллигенты и убивают наших вождей». Причина всех моих бед в том, что я молода, имею жениха, учусь легко, а эти девы маются с учебой, одиноки, а потому озлоблены и завистливы. Не все аспиранты-филологи выдерживали тот «напор» языков, которым нас учили: латынь, греческий, старославянский (болгарский), польский, немецкий.

Некоторые бросали аспирантуру на 1-м курсе. Я же училась шутя, веселилась, вызывая зависть своих коллег.

С горечью вспоминаю годы аспирантуры не только в связи с неприятностями в институте, но и домашними неурядицами. Из влюбленного жениха Анатолий превратился в мужа-деспота. Он ревновал меня не только к теперь уже мифическим поклонникам (подруги называли меня «королевой в изгнании»), но и к матери, сестрам, подругам. Его мать придиралась ко мне. После первого года моей жизни у Вороновых свекор поцеловал мне руку, заметив, что ни одна женщина в мире не ужилась бы с его женой, а я сумела избежать конфликтов с ней. Да еще стала вмешиваться в мою личную жизнь и мама, которой няня Гарика Шура сообщила: «У нас, Анна Алексеевна, такая цирка, такая цирка. Тарелки так и летают». Бросал их, конечно, Анатолий.

Нина, в то время жена профессора, сняла дачу под Москвой и буквально спасла от гибели меня и моего сына. Я начала собираться в Пермь, куда была назначена по распределению в педагогический институт. Укладывал мои вещи и провожал меня мой бывший сокурсник по университету А. Ф. Трифонов. Он резюмировал ситуацию так:

– Заклевали мою голубку злые вороны!

– Трифоныч, ты любил меня?

– Больше жизни. Из-за тебя я не остался в аспирантуре у В. В. Гиппиуса, из-за тебя уехал из Перми.

– Так поженимся!


– Я женат, у меня ребенок, я свою жену не смогу обидеть.

Трифонов впоследствии погиб на фронте.

Начала работать в Пермском пединституте. Мне предложили на выбор 12 квартир. Я выбрала большую 3-комнатную во дворе общежития института.

Сначала мои научные интересы лежали в области русской диалектологии. В декабре 1939 г. выехала со студентами в диалектологическую экспедицию, положившую начало регулярной работе по сбору материала для «Атласа русских народных говоров». В 40-х годах начала изучение языка и стиля Д. Н. Мамина-Сибиряка. Опубликовала ряд статей, а затем перешла к изучению статистики речи, совершив полное обследование текста романа писателя «Приваловские миллионы». Итогом работы явился «Частотный словарь романа Д. Н. Мамина-Сибиряка “Приваловские миллионы”», вышедший из печати в 1974 г. В газете «Звезда» была дана оценка этому труду в статье под названием «Уникальный словарь».

Поняв, что в пединституте я начинаю постепенно деквалифицироваться как ученый, в 1956 г. перевелась в ПГУ. Здесь мне импонировала творческая атмосфера, которую создавал заведующий кафедрой русского языка и общего языкознания И. М. Захаров. Все «девчурочки», так он называл своих коллег, работали с увлечением, с интересом.

В 1958 г. я стала заведовать кафедрой, так как И. М. вышел на пенсию. Он болел. Мы по очереди навещали его. Помню, в день его рождения принесли ему по шоколадному слонику, и каждая повязала его лентой своего цвета. «И. М., угадайте, от кого какой слоник?» – «Красная лента – это Франциска Леонтьевна, голубая – Мария Александровна, зеленая – Нонна». Ленту Ксении Александровны Федоровой, своей любимицы, не узнал. Нас было немного. Когда заседание кафедры проходило спокойно, И. М. сажал нас всех в одно такси и развозил по домам. Если же кто-нибудь «выпендривался», он брал свою палку и шляпу и уходил в одиночестве.

Возглавив кафедру, я пыталась следовать традициям Ивана Михайловича, заботясь о своих коллегах, «выбивала» им квартиры в месткоме, помогала «остепениться». Кафедралы говорили мне неоднократно, что это был золотой век кафедры. Во-первых, «я взяла курс на ее маскулинизацию», и через 5–6 лет на кафедре было уже шесть мужчин, включая аспирантов. Во-вторых, каждый год один из 14 сотрудников уезжал в Москву писать диссертацию, а остальные выполняли его нагрузку.


Ректор однажды обратил внимание на эту нелегальную аспирантуру и рекомендовал действовать официальным путем. Но мой путь был быстрее и продуктивнее. «Остепенились» все члены кафедры, перешли к написанию докторских. При мне появилось три доктора наук. Приняла коллектив 15 человек, а когда я покинула его, выйдя па пенсию, он насчитывал 30 сотрудников, включая проблемную лабораторию. Была открыта аспирантура, создан «словарный кабинет», который под руководством Ф. Л. Скитовой стал издавать и уже издал 3 тома «Полного словаря деревни Акчим Красновишерского района Пермской области».

В 1970 г. кафедрой была проведена первая научная конференция по вопросам лексикологии и лексикографии с приглашением большого количества ученых из разных городов Союза. Опубликованы «Труды» этой конференции. Коллеги-литераторы завидовали творческой и очень дружной атмосфере кафедры. «У лингвистов ангелы летают на кафедре», – говаривали они.

Видимо, я ошиблась в выборе специальности: мне надо было стать врачом-психиатром. В молодости ко мне льнули явно неполноценные в психическом отношении молодые люди. Алексей называл их: «Коллекция Марииных уродов». В зрелом возрасте у меня также искали покровительства психически больные люди. Вспоминается студентка пединститута Клавдия Рогожникова, которая всю войну находилась в психиатричке. Ее выписали, но у нее не было ни жилья, ни работы, ни карточек. Я взяла ее к себе, и она «украшала» мне жизнь лет 20. Периодически я сдавала ее в инвалидный дом, но она оттуда сбегала и снова оказывалась у меня.

В 1943–1945 гг. я навещала раз в неделю в психиатрической больнице свою коллегу по ПГПИ Мишареву, преподавателя немецкого языка. Муж послал ей с фронта аттестат, а я, реализуя полученные на него деньги на рынке, носила ей передачи. Она не хотела разговаривать с персоналом, временами отказывалась от еды, не желала одеваться. Врачи удивлялись, что она слушается меня беспрекословно. Однажды ее даже выписали домой под мою ответственность. Ночевала она у себя (жили мы с ней рядом на одном этаже), а днем находилась у меня. Конечно, она была больна на все 100 процентов. Она заявляла, что если убить ее жилицу (ей вселили эвакуированную из Москвы аспирантку) Наталью Николаевну, то война сразу кончится.

– А как Вы намерены это сделать?

– Очень просто. Ночью подушку на голову – и все!

Пришлось снова увести ее в больницу. На этом настаивали и мой декан, и мама, приславшая телеграмму «Немедленно отправь больную в больницу». Много я возилась и с полунормальной Харитиной Петровной Порошиной, лаборантом нашей кафедры в ПГПИ, которую ректорат перевел в гардероб. Я взяла ее к себе в домработницы, а затем ездила к ней через день, когда она слегла и не могла себя больше обслуживать. Ненормальной была и Руденко Анна Николаевна, литературовед. Она работала в пединституте, бросила в ректора стул, ее уволили, она объявила голодовку, была переведена в ПГУ, оттуда тоже была уволена, 5 лет нигде не работала. Кормили ее эти 5 лет я и М. Н. Доброхотова, ее соседка по общежитию ПГПИ, преподаватель французского языка. Руденко была талантливым преподавателем, но ни в одном коллективе не могла ужиться.

Всю жизнь мне везло на ненормальных домработниц. Васса в молодости была какое-то время в психиатричке; Маня, которая во время войны обрабатывала наши огороды в городе и за городом, была явно дефективной. Мама прозвала ее Кретинет. Да и жена брата Алексея Галя, к которой я ездила еженедельно, когда она стала нетрудоспособной, временами обнаруживала странности.

Большую роль в моей жизни сыграла семья Артемьевых: очень симпатичные родители и три дочери, мои подружки. Иосиф Георгиевич был одно время заведующим кафедрой минералогии ПГУ. В ПГУ стал работать в период эвакуации университета. Жена была очаровательная женщина, отличная и гостеприимная хозяйка. Мы жили на Заимке в одном доме (ныне Генкеля, 4). Позднее, когда Артемьевы переехали в город, мы заняли их огромную 5-комнатную квартиру. Сестры смеялись, что я во всем подражаю своей сверстнице Леле (в 1921 г. нам обеим было по 11 лет).

– У Лели кот Буська и у тебя тоже Буська.

– У Лели Буська, а у меня Бузьга.

13-летняя Миля (за японский облик мы прозвали ее Япой) прочла рассказ А. Толстого «Вурдалак» и устроила мне розыгрыш.

– У нас Леля – вампир. Она пьет кровь из маленьких детей, береги Асю.

Леля действительно набрасывалась на Асю и ребятишек Поленовых, Бобу и Лялю, и делала вид, что пьет из них кровь. Я и даже Леша, которому было уже 13 лет, вставали на защиту малышей. Эта игра продолжалась полтора месяца. Наконец Миля сообщила мне, что Леля сегодня ночью прилетит к нам, что надо поставить кресты на всех дверях и окнах, чтобы спастись от нее.


Я добросовестно проделала эту операцию, но никто не прилетел, я поняла, что это шутка. В дальнейшем эти веселые и озорные девчонки продолжали дурачить меня. Объявили однажды (нам с Лелей было уже по 18 лет), что будут 3 свадьбы: Коли и Наташи, Гали (старшей сестры) и Рафика, Лели и Вали. Валя мне очень нравился. В университете (он учился на курс старше меня на нашем отделении) он ни на шаг не отходил от меня, все перемены были вместе, и вдруг женитьба на другой девушке. Я столько страдала эти полтора месяца. Оказывается, это тоже шутка. Но какая злая! Брат Алексей, бывший поклонник Гали, сопровождал меня к ним на все вечеринки, чтобы потом проводить домой. Сидел он весь вечер скучный, не принимая участия в общем веселье. Как он был рад, когда появился мой первый поклонник Сережа Богоявленский, таксатор, и провожать меня уже не было необходимости. Общество этих насмешниц-девочек Леше не нравилось, он предпочитал компанию сестер Булдаковых и Травиных.

Валю в это время исключили из ПГУ, потому что при поступлении он скрыл, что является сыном священника. Это обнаружилось, и он был исключен из комсомола и из университета с 4‑го курса педфака. Такие в то время были порядки! Я и подружилась с ним на почве этого, вместе переживали его горе. Валя, наш главный герой и певец во всех наших постановках в кружке Артемьевых, уехал из города. У Лели (ее псевдоним был Лилиан Гиш, мой – Марион де Лорм) обнаружился большой талант, и она, окончив отделение языка и литературы педфака ПГУ, поступила потом в драматическую студию в Москве и стала профессиональной актрисой. Судьба ее, однако, была довольно трагичной. Ей предложили стать сексотом в ГПУ, она отказалась, ей пригрозили, что ни один театр теперь ее больше не возьмет на работу, так как они сообщат о ней компрометирующие данные.

И действительно, ни в один театр ее не брали. Она стала руководить драмкружком в доме пионеров под Москвой (в Балашихе).

Галя и Миля окончили химический факультет университета и работали по специальности. Тогда химфак назывался химико-технологическим институтом.

Девочки Артемьевы вечно насмехались над моей патологической рассеянностью, даже уверяли, что я ем суп вилкой и т. п. Ежедневно приезжая на «передачке» домой из ПГУ, я бросала куда попало свою шапку и перчатки, а утром с помощью папы, который терпеливо помогал мне их искать, находила. Артемьевы грозили, что составят сборник под названием «Бедняжка Марион», где зафиксируют все случаи моей рассеянности. Например, подготовив доклад для семинара Стрелкова, я часы семинара просидела в соседней комнате; когда пришла на свой доклад, мои товарищи уже разошлись. Проездом в Самарканд, переночевав в семье Бушуевых в Екатеринбурге, оставила в комнате их сына свой чулок, что привело в большое смущение его мать.

– Коля, почему в твоей комнате я обнаружила женский чулок?

– Ничего удивительного, в ней спала Марион. – И все в таком роде.

Девочки Артемьевы предсказывали, что я буду забывать своих будущих детей на вокзалах и пристанях. Хотя я все теряла, путала, забывала, но такого не случилось ни разу. Рассеянность привела меня только к неудачному замужеству. После тяжелой пневмонии, лечения в санатории (путевку с большим трудом выхлопотал мой лечащий врач, так как я была служащей, а путевки давали только рабочим и крестьянам) я отправилась в дом отдыха в Солотчу (под Рязанью). Все нормальные люди ехали поездом до станции Солотча, от которой дом отдыха находился в 5 минутах ходьбы. Но две растяпы – Анатолий Воронов и Мария Генкель – отправились поездом в Рязань, чтобы на пароходе добраться до Солотчи. Встретились мы на пристани в момент, когда наш пароход плыл по реке. Опоздали! До Солотчи надо было идти пешком 20 километров.

Взглянув на худого, бледного Анатолия (он был после болезни), я поняла, что нести мой неподъемный чемодан он не сможет. К счастью, нашелся попутчик, крепкий здоровый парень, которому я заплатила за эту работу. В дороге познакомились с Анатолием. Он, оказывается, окончил МГУ, геоботаник, прекрасно знает работы моего отца и братьев. Двенадцать дней мы «ворковали» в Солотче, вернулись на пароходе в Москву и начали там встречаться. Я поступила осенью и аспирантуру в МГПИ, потянула жениха за собой. Он поступил в аспирантуру при МГУ. В январе 1935 г. мы зарегистрировались. Мама сдала в торгсин (торговля с иностранцами) последние серебряные ложки и купила мне голубой вязаный костюм к свадьбе. Она вздыхала: «Если бы я могла дать своим дочерям такое приданое, какое дала своей прислуге Дуне, я была бы счастлива».

Я ушла из своего мрачного общежития с шипящими соседками и поселилась у Вороновых. 24 января мы были на дне именин моей сестры Нины. Старый, но, как я теперь вижу, не очень умный профессор Степанов, математик, увел меня из-за стола погулять. Мама потом пробрала меня за бестактность по отношению к мужу, а Анатолию я дала право на первый скандал, так как он приревновал меня к этому старику! Начались мучительные выяснения отношений на тему «Ты меня не любишь!», которые продолжались до весны. В июне я поехала к нему в донские степи в экспедицию. Здесь жили мирно, я помогала ему ставить ловушки на мышей, сушила растения для гербария, на убой кормила его. Вернулись. В октябре родился сын Георгий. Слава, брат мужа, прозвал его Гариком. Пришлось взять няньку. Я училась и работала в библиотеке консультантом по литературе. Снова обострились отношения с мужем. Нянька насплетничала маме, начала «капать» на него, свекровь ему на меня. Жизнь превратилась в ад! А тут еще мой научный руководитель (после смерти Н. М. Каринского) Мария Ивановна Корнеева-Петрулан начала вмешиваться в мою личную жизнь.

«Твой муж – мещанин, расходись с ним и выходи за Сергея Михайловича Кардашевского, он тонкий и глубокий и интересуется тобой».

Кардашевский тоже был ее аспирантом. Она назначала ему консультации на 4 часа, мне на 6, но его не отпускала до 8. Затем мы вместе уходили и гуляли часа 3 по Москве. Я приходила домой веселая, с блестящими глазами, а муж, который ревновал меня к сестрам, матери, подругам, ничего не замечал, хотя именно здесь и была угроза его семейной жизни. Марию Ивановну не смущало, что я была замужем и имела ребенка, а Кардашевский был женат. Она твердила: «Вы подходите друг другу». Он был высоким стройным брюнетом с бархатным голосом, я – нежной блондинкой, нас связывала и общая учеба, и общие интересы. Я полюбила его, а он, не знаю... Никогда не говорили об этом. Наш платонический роман тянулся 20 лет (1936–1956 г.).

А между тем моя семейная жизнь становилась невыносимой. Покоя не было ни днем, ни ночью.

Жизнь на вулкане продолжалась еще 13 лет, и хотя периоды затишья становились более длительными, мы все же разошлись. Как-то после 8 ночей беспрерывных скандалов я убежала из дома, захватив чемодан с вещами, но забыв паспорт («Бедняжка Марион!») Куда идти? К маме нельзя! К Марии Ивановне тоже. Пошла к знакомой. Она нашла мне угол у своей приятельницы, очень доброй женщины. Три дня я отсыпалась, она будила меня, кормила, и я снова спала.


Но в Москве нельзя жить без прописки, а я без паспорта! Пришлось через две недели вернуться домой. Свекор мне тогда сказал: «Мне кажется, Муся, что вы не любите Толю, лучше вам разойтись сейчас, пока это существо (двухлетний Гарик) ничего еще не понимает. Если вы сделаете это позже, он будет страдать». Георгий Николаевич, конечно, был прав.

Прожив 15 лет вместе, в 1950 г. мы разошлись. Дети, уже большие (Гарику – 14, Лене – 9, Тане – 6), тяжело пережили наш разрыв. У Гарика было обострение туберкулеза, у Лены нервное расстройство.

Хотя я сдала диссертацию в срок – весной 1937 г., защита весной не состоялась. Ученый совет был уже распущен на лето. Приезжаю в Москву в январе 1938 г. 11 дней сидела дома, готовясь к защите. Мирно жили с Анатолием. 11 января отправилась на защиту. Кто-то поймал меня за руку – Кардашевский.

– Где Вы были? Утром я искал Вас в Ленинке, вечером стоял на вашем крыльце, и Вы ни разу не вышли.

– У меня был медовый месяц с мужем. Я сидела дома.

Защита прошла успешно, хотя я яростно спорила (от волнения) со своим оппонентом профессором Е. С. Истриной. Вернулись домой. Анатолий начал критиковать мое выступление. Свекор заступился: «Все было хорошо, только не надо было спорить с оппонентом». Ушли к себе, и тут я сделала глупость. «Ты меня критикуешь, ты не радуешься моему успеху, а на крыльце стоит человек, который любит меня, радуется за меня». Боже, что тут было! Очередной скандал до утра. На следующий вечер влетает разъяренный Анатолий и восклицает!

– Там! На крыльце! Стоит твой любовник!

– Он мне не любовник! Я даже с ним не целовалась ни разу. Ну, думаю: будет дуэль!

Входит Сергей Михайлович, очень любезно поздравляет меня с успешной защитой и через 15 минут отбывает. Анатолий был смущен, но тих и любезен. Я уехала в Пермь. Переписку с Кардашевским пришлось прекратить (он все 20 лет упорно посылал мне все книжные лингвистические новинки), так как Анатолий грозно вопрошал:

– Дай письмо твоего любовника.

– Он мне не любовник. Возьми.

– Нет, не это. Дай то письмо, в котором он предлагает тебе бежать.

– Но он мне ничего не предлагает. В Москве он один раз предлагал мне поехать с ним в отпуск, но я не поехала, как видишь.


Кстати, сестра Нина умоляла меня поехать с Кардашевским.

– А как же Гарик?

– Если у вас будет что-то серьезное, то я воспитаю тебе Гарика.

– А если у меня родится и черненький Гарик?

– Я воспитаю тебе и его. А если вы разбежитесь, то ты по крайней мере избавишься от своего истерика!

Но я – человек долга и с С. М. не поехала. Каждый год в январе он приглашал меня поехать с ним в экспедицию, но приходило лето, он садился на мотоцикл, брал жену и сына и уезжал в экспедицию с ними. Мы встречались с С. М. на различных конференциях и симпозиумах, когда я приезжала в Москву.

Помню весну 1952 г. Доклад академика В. В. Виноградова о внутренних законах развития языка. Я задержалась в парикмахерской и опоздала. Зал ломился от народа. В коридорчике, типа передней, у зала стоит тоже опоздавший С. М. Пальто в раздевалке не принимают. С. М. обнимает меня за талию и, медленно поворачивая к себе лицом, оказывается спиной к докладчику, что-то шепчет на ушко.

Вернувшись в Пермь, делаю сообщение о конференции, о докладе Виноградова. Возвращаюсь с коллегой Д. С. Светлышевым домой. Он хвалит мое сообщение. Отвечаю: «Это не мудрено, я его слушала, находясь в объятиях любимого». – «Как же Вы все запомнили?» – «А тезисы на что?»

Увы! Мой герой не отличался принципиальностью.

Приезжаю в Москву, узнаю, что «друзья» моего руководителя Марии Ивановны – декан К. Бархин и зав. кафедрой И. В. Устинов – сняли ее с работы. Иду к аспирантам М. И. С. М. Кардашевскому, И. М. Вишнякову и Розе Терегуловой.

– Надо нам идти в министерство, попробовать восстановить М. И. на работе.

Они от похода в министерство отказались. Я отправилась одна. Заместитель министра говорит мне: «Зачем Вы, молодой доцент, связали свою судьбу с Петрулан. Мы ее не восстановим». Я села на лестнице и решила дожидаться министра Кафтанова, который был на совещании. Когда он подошел, схватила его за пуговицу пиджака, чтобы не убежал, размахиваю пачкой бумаг – документов М. И. – и излагаю суть дела.


– Передайте эти бумаги моему заместителю. Я потом разберусь в этом деле.

Марию Ивановну восстановили на работе, ее милые аспиранты как ни в чем не бывало продолжили свою работу с нею.

Свою докторскую диссертацию Сергей Михайлович посвятил орловскому диалекту как основе русского литературного языка. Это была явно конъюнктурная тема – развитие тезиса Сталина о курско-орловском диалекте как основе русского литературного языка. Мы с Вишняковым уговаривали С. М. не браться за такое исследование.

– Пока вы будете собирать материал, этот порочный тезис И. В. Сталина лопнет как мыльный пузырь. Вы не успеете защититься.

Так и получилось! Он собрал огромный диалектологический материал, но Сталин умер, его идея повисла в воздухе, а Кардашевского к защите не допустили. Как мне рассказали, он озлобился, стал желчным, неприятным в общении с людьми. В 1944 г. я получила после большого перерыва письмо от Кардашевского, в котором он писал, что хотел бы поработать на нашей кафедре в Перми. Видимо, у него были нелады с женой. Я ответила ему отказом. У меня более или менее наладилась жизнь с Анатолием, было уже трое детей. Зачем мне эти ненужные осложнения? Он поехал работать в Мариуполь.

В 1956 г. он вызвал меня в Москву на защиту диссертации своего аспиранта в качестве его оппонента. Это была наша последняя встреча.

Много лет спустя И. М. Подгаецкая, работавшая с Кардашевским на одной кафедре в Москве, рассказала мне, что их очень удивляло, что он на заседании кафедры всегда садился в угол, откуда мог смотреть несколько часов, не отрываясь, на аспирантку Люсю. Причем никогда не подходил к ней, не разговаривал.

Я спрашиваю.

– Не была ли она похожа на меня?

– Очень похожа. Она была высокой блондинкой с голубыми глазами и роскошными волосами.

Значит, любовь все-таки была? Умер он от инфаркта в 1958 г.

Заканчивая свой автобиографический очерк, должна отметить, что мои «кафедралы» по-прежнему относятся ко мне с уважением и симпатией, изредка навещают, звонят по телефону.

Вот послание моего бывшего коллеги Леонида Владимировича Сахарного из Петербурга в виде фототелеграммы к моему восьмидесятилетию.


В век золотой в общежитье восьмом,

Где кафедралов бурлила стихия,

Вы их взрастили добром и умом,

Аве Мария!

Вновь Сибиряк популярен как встарь,

(Хоть и стонала полиграфия),

Вышел он все ж Ваш «Частотный словарь»,

Аве Мария!

Сон, моцион, чтенье книг и бульон,

Встань на колени, педиатрия!

Деток и внуков подрос легион,

Аве Мария!

Кросс по утрам чрез канавы и рвы,

Темпы диктует пса тирания,

Так неужели ж на пенсии Вы,

Генкель Мария?

Нынче во славу лучшей из дам,

Пусть поработает телеграфия,

Счастья, здоровья и радости Вам,

Аве Мария!


И еще три стихотворения, посвященных мне, автором которых является заслуженный учитель-словесник Василий Васильевич Молодцов.

ЦАРЕВНА-ЛЕБЕДЬ

Сколько на свете

Прекрасных женщин?!

Тысяча тысяч,

Должно быть, не меньше,

Но есть среди них,

Что прекраснее всех,

Только назвать ее –

Бездна помех.

Нет ни умения,

Ни красок таких,

Нет даже слов,

Что улягутся в стих.

Пусть же она остается мечтой,

С тонкой душевной своей красотой!

Пусть остается

Царевной Она,

Лебедем белым,

Видением сна.

1984 г., Пермь


В сумраке храма,

В мерцании тусклых лампад,

Ты, как Прекрасная дама,

Склонилась у темных аркад.

Проникновенно и строго

Звучат покаянья слова,

А за церковным порогом,

Зеленеет трава.

Теплым апрельским блеском,

Горит золотая заря,

Гаснут старинные фрески,

У алтаря.

Молитва твоя святая

Чиста и ясна.

В сердце твоем голубая.


ДОРОГОЕ ИМЯ


Имя твое согревает меня!

Солнца не видно, нет близко огня,

Но на душе светло и тепло:

Что-то заветное снова пришло,

Что-то большое вернулось опять,

Снова мне можно дышать.

Стоит припомнить имя твое,

Снова вернется блаженство мое,

Снова порадуюсь пылким стихам –

Так озарится мое бытие,

Милая! Да светится имя Твое!

1993 г.


ЧАСТЬ 3. ВСТРЕЧИ

ТЕАТРАЛЬНЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ


В 1916 г. в Перми была оперная труппа. В этом сезоне пели два тенора. Один высокий, стройный, красивый с сильным драматическим тенором – Коржавин. Другой – невысокий, кривоногий, некрасивый, пел с неприятным еврейским акцептом – лирический тенор Корчмарев. Пела худенькая и стройная Коломийцева, колоратурное сопрано. Впоследствии она приезжала сильно располневшая, но пела всегда отлично. Помню ее «Снегурочку». Запомнила такой момент. Снегурочка медленно опускается вниз. Вдруг раздается детский голосок: «Мама, мама, что они с тобой делают?» Это восклицает маленькая дочь певицы. Видела я и «Африканку». После спектакля Павел смеялся: матросы в этой опере были в кальсонах. Мы часто бывали в театре. Помню, что из оперы в оперу кочевали красные бархатные платья со шлейфами (они были и в «Онегине» и в «Бал-Маскараде» и в других спектаклях) у хористок, что были обшарпаны декорации. Беден был Пермский театр! Видела я и «Севильского цирюльника». Восхищал отличный баритон Максаков, который, играя Фигаро, как мячик, несмотря на свои 60 лет, летал по сцене. В следующем сезоне играла драматическая труппа. Запомнился отличный актер Шебуев (автор «Записок актера»). Он играл Хлестакова и другие ведущие роли. Была хороша и героиня – артистка Борегар. Она отлично играла сына Наполеона в пьесе Ростана «Орленок».

В 20-х годах приезжала из Новосибирска драматическая труппа «Красный факел». Ставили «Потоп», «Сверчок на печи» и другие пьесы. Выделялись артисты Гривцов, Камышникова, Мильтон.

В 1923 г. летом в Пермь приехал театр оперетты. Мама с Асей, как всегда, уехали в Олехово и, вернувшись оттуда, пеняла отцу, что он водил меня на оперетту. Отец оправдывался: «Не оставлять же ее одну дома, когда мы все уходим в театр. К тому же никаких двусмысленностей она не поймет». И действительно, я научила Асю куплетам, не понимая их смысла, и мы лихо распевали:

Отчего ж,

Почему ж

Я мужчина,

А не муж («Тайны гарема»).

В этой труппе выделялась отличная каскадная пара: Михно и Бронская. Они прекрасно танцевали, неважно пели и страстно целовались, что вызывало шумный восторг публики. Мы подносили им по 3–4 букета в вечер, обрывая папин ботанический сад.

Мария большая сшила мне кимоно из тика (матрасная ткань: полоса белая, полоса черная) с зеленым бантом, и я щеголяла в нем и тряпичных тапочках на веревочной подошве очень гордо. Она уверяла, что это красиво. Мне было 13 лет, и билетерша однажды не хотела меня пропускать. Пока Павел с ней препирался, я шмыгнула мимо нее и пустилась наутек внутрь театра. Опереточная труппа имела такой успех, что приезжала и в 1924 г., и в 1926 г. Михно стал предметом обожания всех девочек-подростков города. Они буквально преследовали его: караулили под часами (на публичной библиотеке против гостиницы «Центральная») на Петропавловской (Коммунистической). Михно это раздражало, и он с репетиции шел через театральный сад, перемахивал через забор и оказывался в «Центральной», минуя девочек. После Нового года (1926) снова приехала оперетта, и при ней открылась балетная студия. Я по-прежнему «обожала» Михно. Вот случай с ним познакомиться! И я записываюсь в студию, а за мной Алексей, Ольга, Мария, Ася (она в результате театральных сквозняков получила пневмонию и осталась на второй год).

Прошло 2–3 месяца, а Михно в студии не появлялся. Начали готовиться к отчетному концерту: репетировали «Вальпургиеву ночь», характерные танцы: индийский, египетский и др. Артисты стали приходить смотреть на нас. Однажды пришел и Михно. Я, страшно волнуясь, подошла к нему со словами:

– Михаил Иванович, я хочу с вами познакомиться.

– Очень приятно.

Я убежала в нашу гримерную, и со мной сделалась истерика. Оля и Мария возились со мной, а Алексей встал на лестнице и никого не пускал. Он, мой защитник и верный рыцарь, преградил дорогу даже Михно, встревоженному этим событием.

– Вам тут не место! – отрезал ему Алексей, Михно ушел, но с этого дня, сколько бы раз в день он меня ни встречал, неизменно любезно раскланивался. Утром я бежала в школу (это был 9-й выпускной класс), затем прибегала домой, наспех проглядывала уроки. Я уже перестала быть «трудолюбивой пчелкой», как называл меня отец. К вечеру бежала в студию. После занятий в студии мы с Лешей почти ежедневно прятались в каком-нибудь закутке театра, чтобы остаться на спектакль оперетты. Наступил день отчетного концерта. В первом отделении мы в пачках стояли у станка (палки) и демонстрировали урок классического танца. В антракте я, в кудрях и густо намазанная, вошла в родительскую ложу. В соседней ложе сидел Михно и укоризненно посмотрел на меня. Я не знала, что у актеров не принято выходить в гриме на публику в антракте. Опереточная труппа уезжала. Я решила пригласить Михно в гости, но мама категорически не захотела встречаться с «фигляром». На помощь пришла семья Артемьевых, в которой все три девочки «обожали» Михно. Михно с удовольствием принял приглашение на «домашние пельмени», пришел и был очень мил. Он решил, что Гале 16 лет, Миле 15, а нам с Лелей по 13, а нам с ней шел уже 16-й год. Затем мы пошли провожать его до театра. Из окон выглядывали девичьи личики, выражавшие зависть. Опереточная труппа уехала, а я осталась на лето у Артемьевых. Мне было уютно там, и я часто гостила у них.

В сезон 1924/25 года была опера. В ней выделялись тенор Матвеев, старый, толстый, но с хорошим голосом, и бас Луканин.


Я училась в 11-й школе, находившейся тогда рядом с театром (ныне с/х академия). Каждую перемену весной мы бегали на улице в надежде увидеть артистов. Я, Зина Бочкарева и Нина Космортова избрали «предметами» обожания Луканина и Матвеева. В мае мы узнали, что наши герои уезжают из Перми на пароходе, и мы, «мудрые головы» (мне – 14, Зине – 16, Нине – 17), решили взять напрокат лодку и проводить их. Взбежали на пароход, вручили букеты из яблоневого цвета, сели в лодку. Артисты махали нам шляпами и посылали воздушные поцелуи. Пароход отчалил. «Плывем за ними», – воскликнула самая отчаянная Зина, но Нина благоразумно направила лодку к берегу. Мы болтались меж каких-то барж, оттуда нам кричали матросы, чтобы мы не приближались к ним – опасались, что нас затянет под баржу. Наконец мы благополучно выбрались на берег. Нина впоследствии стала лаборантом кафедры ботаники, на которой проработала всю жизнь, Зина – врачом-хирургом. Она скончалась на фронте, делая очередную операцию. Не выдержало сердце!

До января 1926 г. в Перми работала оперная труппа. Пели с огромным успехом красавец Евлахов, драматический тенор (впоследствии был принят в Большой театр на роль Германа в «Пиковой даме»), и баритон Ульянов, который позднее пел в Мариинском театре в Петербурге. Я училась уже в 20-й школе на Слудке и вместе с подругой Лидой «обожала» Ульянова. После занятий в школе мы шли навстречу артистам, которые шли обедать в «Казино». Родилась идея написать любовное письмо Ульянову. Долго мы терзались муками творчества, но подошел Алеша и за 15 минут сочинил такое послание.

Мы забыли все приличия,

И традиции, и страх,

Каждый день в час репетиции

Мерзнем в пермских злых снегах.

Нас Евлахов-каракатица,

Красотой пленить не мог,

На тебя, тебя лишь сердце тратится,

Ты, Ульяшенька, наш бог.

И в «Богеме», и в «Коморе»

Твой талант могуч, высок,

Мы тебя искали в горе,

Не щадя ни сил, ни ног.

Сердце бьется, как помешанный,

Дико бьется об окно,

Когда Ты, уравновешенный,

Шел обедать к «Казино».

Но не мучься угрызением,

Все пройдет, как дым, как сон,

И пройдет любовь с мучением

Лишь уедешь, баритон.

Мы с Лидой не поняли иронии последнего куплета и отправили письмо с обратным адресом.

Приезжал изредка на гастроли в Пермь Иван Семенович Козловский, лирический тенор. Неподражаемо пел партии Ленского в «Онегине», Альфреда в «Травиате» и герцога в «Риголетто». Лелика Симанович познакомилась с Козловским, и он, проезжая мимо Перми, телеграммой вызывал ее к поезду. Однажды гастролировал в Перми и Л. В. Собинов, знаменитый тенор. Он отлично спел партию Ленского, но выглядел неважно: старый, толстый.

В 20-х годах из Екатеринбурга приезжала в Пермь меццо-сопрано Фатима Мухтарова. Выступала в Перми в партиях Кармен, Далилы и Амнерис. Она была очень красива и прекрасно сложена, любила «откровенные туалеты», за что власти Екатеринбурга грозили запретить ей выступления. Это была актриса вулканического темперамента, что обнаруживалось не только на сцене, но и в быту. Доктор Сретенский рассказывал, как он в ногу, чтобы не портить красивые руки, прививал ей оспу, и как она лягалась и ругалась. Особенно хороша она была в роли Кармен, создавая яркий, неповторимый образ. Не раз в Перми выступали с шумным успехом Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс и другие музыканты.

Насколько я помню, в 1928 г. приехала Айседора Дункан. Она изумительно танцевала босиком, стараясь выразить в танце человеческие переживания, воплощенные в музыке: то она изображала смерть ребенка и горе матери, то какие-то ночные видения. В заключение в красном хитоне она станцевала с красным флагом в руке «Интернационал». При последнем куплете обнажила правую грудь, вялую и отвисшую. Мы, как всегда, с огромным букетом ждали ее у служебного входа. Только что она летала по сцене, а сейчас шла, поддерживаемая двумя мужчинами, едва передвигая ноги, старая, измученная женщина. Оля подала ей букет и заговорила с ней по-французски. «...Дитя мое! И в горе, и в радости всегда танцуйте. Это даст Вам и покой, и счастье. Душа Ваша вознесется к звездам!».

Помню заезжих артистов-гастролеров: певицу-негритянку Арлетитц с мощным голосом, отличного тенора-итальянца Дератани и др.

Окончив университет, я летом посетила Петербург, знакомилась с музеями и окрестностями города. Узнав, что Михно работает в Народном доме, уговорила свою кузину Ольгу Юрьевскую, уже замужнюю молодую женщину, пойти посмотреть на него.


Михно было уже лет 40, он потолстел, пел, как и раньше плохо («Для нас с Бронской, – говорил он, сидя у Артемьевых, – петь это страдание»), но танцевал прекрасно. После спектакля мы ждали его. Он вышел с дамой, и они бегом побежали к трамваю. Мы с Олей почти на ходу вскочили на площадку того же вагона. Оля и дама прошли в вагон, а я и Михно остались на площадке. Заговорила с ним. Он очень хорошо отозвался о Перми: «Да, конечно, я помню Пермь: огромный успех, масса цветов, студия, семья профессора Генкеля...» Затем они вышли. Мы с Олей так заболтались, что не заметили, как доехали до последней остановки. Вышли, пешком побежали через весь город к тете Тале. Явились около трех часов ночи.

В Екатеринбурге, где я начала работать в 1930/31 учебном году в школе, оставаясь театралкой, очень часто бегала и в драму, и в оперу. Время было трудное, карточки. Мы с Зюлей (Зиной), сожительницей моей, иной раз сидели без хлеба, но билеты в театр у нас всегда были.

Во флигеле, во дворе, жил портной Гордон, бывший артист оркестра. У него снимали комнату два артиста: Меньшенин – драматический тенор и Тюняев – лирический тенор. Помню, как сидя у Гордона, я обратилась к Тюняеву:

– Вы не споете нам что-нибудь?

– А Вы не хотите дать урок? Пение – моя работа. Я это делаю в театре.

Зюля слышала, как он сказал обо мне другу: «Хороша Маша, да не наша». Договорились о встрече Нового года вместе. Я выписала подругу из Перми. Мы, три дурочки, целый день крутили пельмени, а артисты не пришли домой. Видимо, встретили Новый год у Мухтаровой. Пожилой Тюняев завел роман с юной немочкой Эльзи Брандт, дочерью иностранного инженера, работающего по контракту на заводе. Его хорошо снабжали, и Эльзи корзинами носила продукты любовнику. Через год Тюняев пел в Перми, случайно встретились, и он сообщил, что Эльзи с отцом уехала на родину.

В моей школе (в Екатеринбурге) работала учителем пения молодая жена директора оперного театра Ходеса. Мы быстро подружились. Меня удивляло, что она замужем за стариком. Она объясняла: «Я дочь генерала, чтобы выжить в годы гражданской войны, нужен был покровитель, вот и вышла за него. Но живем мы хорошо». Она порекомендовала меня главному режиссеру ТЮЗа Киселевскому в качестве заведующей литературной части.


Я мечтала попасть в театр, но Киселевский все тянул-тянул... Я наконец пришла к нему, заслонила собой дверь, чтобы не сбежал, и в повышенном тоне объяснилась с ним. Потом он говорил Ходесу: «Я понял, что эта невинная овечка, за которую я боялся, что театр ее развратит, оказывается, с сильным характером. Пожалуй, зря я не взял ее в театр».

От ТЮЗа, где я часто бывала, остался мне на память лишь актер Салазкин. Он мечтал о роли Гамлета, а Киселевский держал его за сценой или на выходных ролях. Когда кончался спектакль, актеры выходили, и детям объясняли, кто кого играл, про Салазкина говорили: «А вот этот дядя делал гром». Салазкин стал навещать меня, а когда я уехала на каникулы в Пермь, прислал любовное письмо с подписью: «Вечно Ваш актер Салазкин». После этого знакомство с ним я прекратила.

В годы войны, несмотря на занятость, нищету, маленьких Тетей, я все-таки посещала Мариинский театр, эвакуированный в Пермь. Много раз видела знаменитую Уланову («Житель», «Лебединое озеро», «Золушка» и др.), слушала первоклассных певцов. Мариинский театр уехал домой в Петербург, прихватив с собой пермского тенора Гаврилкина и его жену Куклину, о которой тенор Печковский говорил: «Никогда раньше не пел с такой холодной Виолеттой». В послевоенное время я аккуратно по понедельникам ходила на симфонические концерты в доме партпросвещения. Приезжали знаменитые музыканты и чтецы, например Аксенов, под музыку Грига читавший «Пер Гюнта». Он читал не хуже Шварца, Каминки, Журавлева, которых я слушала в Петербурге.


ВСТРЕЧИ С ПИСАТЕЛЯМИ


Первая моя встреча с Еленой Андреевной Вечтомовой, писательницей, состоялась на Заимке, во время детского маскарада. Мне было лет 10, ей 12. Я была в костюме «Лето», она была одета русалкой. На ней был зеленый чехол без рукавов, покрытый серебристой кисеей и украшенный какой-то зеленью, изображавшей водоросли. Ее роскошные белокурые волосы были распущены и почти всю ее закрывали. Однако университетские дамы сочли ее костюм слишком «откровенным» (ручки и ножки были голые), но нашли смягчающее обстоятельство: «Бедная девочка растет без матери». Жена хирурга Вечтомова ушла от него, оставив ему дочь. Мы выросли, оказались однокурсницами и впоследствии подружились.


Елена посещала только лекции Гиппиуса по истории литературы и изредка практические занятия. На курсе общалась только с поэтом Гришей Курочкиным, которому читала свои стихи. Она писала о себе: «Я первая, зеленых вех никто мне не поставил». Вероятно, она считала Ахматову, Цветаеву, и Лохвицкую буржуазными поэтессами. Она была очень занята в «Живой газете», которую организовала вместе с Евгением Пермяком, тогда еще студентом ПГУ Женей Вилесовым (см.: Пермский университет в воспоминаниях современников. Пермь: Перм. отд-ние изд-ва Том. ун-та, 1991. Вып. 1. С. 44). Елена была очень хорошенькой. На втором курсе она вышла замуж за художника Виктора Морозова и уехала с ним в Петербург. Бывая в Петербурге, я заходила к ней. Один раз мы пробродили с нею всю белую петербургскую ночь, рассуждая о смысле жизни. Затем Елена встретила поэта Юрия Инге, полюбила его и ушла к нему в «избушку на курьих ножках» где-то в пригороде Петербурга. Родила сына, теперь он – доктор биологических наук, известный физиолог. Инге погиб во время войны, когда флотилия советских кораблей направлялась из Ревеля в Петербург. Я по приглашению Елены была на вечере памяти Инге, где краснофлотцы вспоминали его, читали его и свои стихи.

Елена работала в редакции журнала «Звезда», вела семинар с молодыми поэтами в художественном училище им. Myхиной. Всегда была страшно занята: работа в редакции, творчество, общественная работа, публичные выступления. Много раз приезжала в Пермь, где печаталась ее проза. Встречаясь в Перми, вспоминали ее отца, замечательного хирурга, который делал пластические операции, исправляя дефекты лица. И в старости она оставалась энергичной, бодрой, веселой.

В 50-х годах я прочитала роман писателя Н. И. Анова (Иванова) «Ак-Мечеть», в котором одним из героев являлся мой дед, петрашевец А. И. Макшеев. Я написала писателю письмо, где выразила мнение о романе и, в частности об образе Макшеева. Макшеев был более интересным и обаятельным человеком, чем это показал Анов. Завязалась переписка, которая продолжалась лет 20. Я послала ему брошюру Николаева, посвященную моему отцу, просила написать о нем роман. Анов отказался, мотивируя тем, что А. Г. был такой гармонической натурой, что о нем писать трудно: нет коллизий, нет борьбы страстей. В 1960 г. Николай Иванович пригласил меня в Оренбург на сотое юбилейное представление его пьесы «Оренбургская старица», переделанной из романа «Ак-Мечеть».


Я взяла с собой фотографии предков и отправилась в Оренбург. Анов встретил меня. Ему было 69 лет. Он был среднего роста, плотного телосложения, видимо, смолоду был рыжим, сейчас седой, с правильными чертами одухотворенного лица. Целых три дня он был галантным кавалером, показывал мне город, водил по ресторанам. После спектакля состоялись мое и его выступления на сцене театра. Я рассказала о своем деде, он о своем творчестве. Затем мы отправились на банкет, который дал Анов труппе театра. Я никогда не следила за модой, как влезла в свой «мундир» (строгий английский костюм) в 20 лет, так и носила его, меняя ежегодно его цвет, всю жизнь. Здесь я была в черном файдешиновом платье с белым воротничком и юбкой клеш (а тогда носили узкие юбки), воплощая «дух старины», что привело актрис в восторг.

Артист, игравший Макшеева, подарил мне свою фотографию с такой надписью: «Играя Алексея Ивановича, я никогда не думал, что встречусь с его внучкой, и тем радостней эта встреча, Мария Александровна, что вы живете тем большим, чем жил ваш дед. В знак уважения. Артист Семенов».

Месяц спустя у меня в квартире случился пожар: взорвалась керосинка. Я вытащила обломки и бросила их в ванну с водой, потом занималась спасанием кошки с котятами, тушила чулан, набитый бумагами, и не заметила, что облила горящим керосином свои ноги. Пожарные приехали, когда мы с помощью соседей уже все потушили, обратили внимание на мои обожженные ноги, посоветовав вызвать скорую помощь. Увезли меня в больницу, сделали перевязку и отправили домой.

Я верю в передачу мыслей на расстоянии.

Две недели я пролежала в постели и все время думала об Анове. А он в то время писал пьесу «Дурочка», сделав меня ее главной героиней с очень трудной судьбой. Сюжет такой: покинутая мужем женщина с тремя детьми, одухотворенная, возвышенная, не от мира сего, путем религии приходит к духовному возрождению и находит свое счастье. Он предложил эту пьесу в Большой драматический в Ленинграде, но она была не в духе времени, и ее не приняли к постановке. Я решила ехать к нему в Алма-Ату. Подруга отговаривала:

– На что тебе эта развалина?

– Это не любовь, а необходимость его видеть. Он пишет пьесу, я нужна ему. Он призывает меня.

И я полетела в Алма-Ату. Встретилась с ним, но это был уже совсем другой человек. Вместо элегантного джентльмена, усердно ухаживавшего за мной в Оренбурге, я встретила старика в халате и шлепанцах, довольно ворчливого. На следующий день он повез меня на такси в горы. Катались часа 3, было жарко, он устал и начал ворчать. Еще в Оренбурге он сказал мне: «Будь я помоложе, хвост поклонниц стоял бы от моего дома до дома Союза писателей». Я решила проучить его за самовлюбленность и воркотню и на 3-й день, не позвонив ему, уехала в Москву.

Я была в состоянии подъема, нервного возбуждения. В Москве встретилась со старым приятелем по аспирантуре, профессором Василенко. Получила приглашение поехать с ним на машине в Палангу и, отклонив это предложение, проследовала в Петербург.

Надо сказать, что мне уже было 50 лет, но выглядела я моложе. Там привела в смятение своего бывшего поклонника Д. И. Буторина, который вскоре приехал в Пермь читать лекции заочникам (!).

В том же радостном расположении духа вернулась в Пермь, продолжая волновать мужчин.

Анов был обескуражен. Через 2 дня после моего отъезда он выступил по телевидению. Вероятно, хотел напомнить о себе...

Вспоминаю вечер Маяковского в с/х институте в Перми в 1928 г. На сцену актового зала выбежал взволнованный Маяковский и закричал: «Почему Вы жалуетесь, что на мой концерт продают дорогие билеты. А аренда помещения? А афиши? На все это нужны деньги!»! Профессор Гиппиус вышел из зала.

Затем он начал читать свои стихи и читал их великолепно.

Мы с подружкой Лилей решили похулиганить, хоть мы были уже студентками третьего курса. Послали ему записку: «Из всего вашего вечера нам больше всего понравился скандал». Он ответил: «Это характерно для обывателей». В антракте он мрачно ходил по коридору. Одна студентка задорно крикнула ему: «Нигде, кроме как в Моссельпроме», но он даже не взглянул на нее. Знаю, что Елена Вечтомова ходила к нему в гостиницу, познакомила его со своими стихами, которые он одобрил.


ВСТРЕЧИ С УЧЕНЫМИ


Во время поездки в Петербург в 1930 г. я посетила одну лекцию академика Н. Я. Марра. Внешне он был типичным грузином (отец у него шотландец, мать – грузинка), говорил с очень сильным акцентом.


Хотя я уже окончила университет, но решительно ничего не поняла в его палеонтологическом методе и теории семантических пучков.

С академиком Л. В. Щербой, который впоследствии давал отзыв о моей диссертации, я познакомилась в 1935 г., когда нас, аспирантов, направили в Петербург на экскурсию. Л. В. прочитал нам несколько лекций по фонетике. Это были лекции-размышления. Он мог предложить тезис, развивать его, а потом тут же опровергнуть и предложить другой вариант этой проблемы. Было интересно! Вторая встреча произошла в 1944 г. на диалектологической конференции в Вологде. Щерба вел все заседания, а потом провел с участниками конференции семинар по фонетике, введя нас в атмосферу своей творческой мысли.

Моим научным руководителем в аспирантуре был профессор Н. М. Каринский. Он просмотрел наши личные дела и выбрал меня по таким соображениям:

1) дочь профессора, следовательно, из интеллигентной среды;

2) окончила Пермский университет, следовательно, прошла хорошую школу его друга Н. П. Обнорского.

С начала учебного года Каринский читал всей группе в 14 человек лекции по старославянскому языку. Эти лекции мы слушали с захватывающим интересом, потому что он привлекал огромный материал из других славянских языков. Широкая эрудиция, лекторское мастерство, эмоциональность покоряли нас. Затем мы сдавали ему экзамены, а весной он лег в больницу. Я написала ему сердечное письмо, упомянув в нем, что ездила в Петербург слушать лекции Щербы. Он не дослушал письма и сердито отвернулся к стене.

Оказывается, он и Щерба претендовали на место академика и прошел Щерба. Я, конечно, не знала, что они были конкурентами. Вскоре Каринский умер, моим руководителем стала профессор Мария Ивановна Корнеева-Петрулан, очень своеобразная женщина, хороший ученый.

Она была тонким знатоком истории русского языка, писала филигранно отделанные изящные работы, посвященные частным вопросам науки, но глубоких обобщений в своем научном творчестве не делала. Она поставила передо мной цель: «вонзить нож» в спину С. П. Обнорского, который в 1934 г. опубликовал работу «“Русская правда” как памятник русского литературного языка», создав новую теорию происхождения русского литературного языка.

Я в своей диссертации «Лексика “Русской правды”» должна была опровергнуть тезис Обнорского о русской природ памятника, доказать его книжное (церковно-славянское) происхождение. Прав был, конечно, Обнорский, и я не пыталась «вонзить ему нож в спину», тем более что его в это время сняли с работы за идеологические ошибки в редактировании «Словаря русского языка» и всякое упоминание об Обнорском в работе было невозможным. Впоследствии Обнорский стал академиком, директором Института русского языка в Москве.

Я бесконечно благодарна Марии Ивановне, что она заставила меня сделать диссертацию. Условия моей жизни были ужасны: нищета (мы отделились от родителей), больной ребенок, дура-нянька, истерик-муж, ворчливая свекровь и сама еле живая. Мария Ивановна, хотя и считала меня самой талантливой своей аспиранткой, ругала при каждой встрече: «Дура-идиотка, опять не принесла мне главы. Убирайся и не приходи без главы». И я сделала за 7 месяцев диссертацию! Если бы она меня не ругала, то не было бы диссертации!

К сожалению, мне не пришлось учиться у очень известного ученого профессора М. Н. Петерсона, по-видимому, латыша по происхождению. Однако мы часто возвращались с ним домой вместе после заседания нашей кафедры. Это было время борьбы с формализмом в науке. На Петерсона навесили ярлык «формалиста» и беспощадно его травили. Петерсон, который ввел статистический метод в изучение языка художественной литературы, часто говорил мне: «Меня поймут и оценят лет через 50». Он ошибся. Уже через 10 лет его метод стал применяться очень широко, и мой «Частотный словарь» романа Д. Н. Мамина-Сибиряка, вышедший в 1974 г., – одно из подтверждений этого факта.

С профессором А. П. Евгеньевой меня связывала большая дружба. Мы познакомились в 1943 г. летом, когда она проезжала через Пермь в Оханск к эвакуированному туда мужу, Однажды приходит мой сосед С. С. Мокульский, литературовед и директор ГИТИСа, эвакуированный, и говорит: «Рекомендую Вашему вниманию А. П. Евгеньеву, Вашу коллегу по профессии». Я мучительно соображаю, чем накормить приезжую гостью. Вспоминаю, что осталось немного супа и чуть-чуть хлеба. Она переночевала у меня и утром уехала, захватив по рассеянности с собой мои хлебные карточки, правда, только на 2 дня (я дала их ей, чтобы она взяла немного хлеба с собой). На обратном пути она снова остановилась у меня и была потрясена тем «картофельным адом», который у нас. А я была рада, что могу накормить ее досыта своим урожаем.


Евгеньева вывела меня на профессора Бориса Александровича Ларина, известного своими трудами в области русской диалектологии, лексикографии, стилистики. Петербургская ларинская школа широко известна в языковедческом мире.

О Ларине, европейски образованном человеке и очень талантливом ученом, я написала очерк для сборника «Живое слово в русской речи Прикамья» (Пермский ун-т, 1993). В 1944 г. на конференции в Вологде Евгеньева подвела ко мне Б. А. Ларина и познакомила нас. «Б. А., это та женщина, которая в самое трудное время поделилась со мной последней тарелкой супа». С этого момента Б. А. Ларин стал моим покровителем и неофициальным консультантом, познакомил с другим диалектологическим «вождем» Ф. П. Филиным. Они пригласили меня в докторантуру, из которой я, конечно, была отчислена через 2 года за незавершение диссертации, тем более что я разочаровала их, подсунув не нужную им тему о языке Д. Н. Мамина-Сибиряка. Они считали меня опытным диалектологом и хотели получить докторскую по диалектологии Пермского края.

Мое знакомство с Р. И. Шор, известным языковедом, состоялось летом 1934 г. Шор сняла дачу в Крылатском рядом с нашей дачей (под Москвой). Я, узнав об этом, очень волновалась, и, боясь показаться ей необразованной аспиранткой, тщательно готовилась к беседе, но она не состоялась, потому что Шор на даче отдыхала и вела разговоры только на бытовые темы. Это была очень энергичная и деловая женщина.

Профессор Я. В. Лоя читал нам, аспирантам, курс языкознания, читал содержательно, но без блеска. Он потряс наше воображение тем, как принял у нас кандидатский экзамен. Торопясь на поезд, Лоя сумел принять всю группу (13 человек) за 2 часа. Техника была проста: первый получил 1-й билет, второй 2-й и т. д. Мы быстро поняли его методику, и каждый выбрал себе тот билет, который лучше знал. С моего аспирантского курса известными учеными стали П. А. Василенко, автор учебников по исторической грамматике русского языка, И. П. Мучник, автор учебника по введению в языкознание для заочников, В. Б. Бродская, автор учебника по истории русского литературного языка, Г. Я. Симина, написавшая много статей по русской диалектологии, в частности о говорах Пинежья.

Состоялось мое мимолетное знакомство и с академиком УССР Л. А. Булаховским. Я приехала в 1958 г. в Москву на Международный съезд славистов. Подошла к нему, представилась, и он сказал очень приветливо: «Как же, как же, я отлично помню Вашего милого папу и сестричек-двойняшек, учившихся у меня.


Завтра я подарю Вам свои работы». Назавтра он подошел ко мне и смущенно сказал: «Я принес Вам целую пачку работ, но где-то здесь их потерял». Рассеянность ученого!

Но судьба свела меня не только с языковедами. Летом 1933 г. в Москву на консультацию к моему зятю (муж сестры) Моисееву, крупному ученому-астрофизику, приехал на Англии молодой ученый Чандра-Секар. Он по происхождению был индус (смуглый, с лицом, похожим на негра), но получил образование и жил в Англии. Я к тому времени уже хорошо говорила на английском (школа Н. П. Обнорского и курсы разговорной речи в Москве) и согласилась стать его переводчиком, так как профессиональные переводчики были в отпусках. Три дня я сопровождала его, показывая достопримечательности Москвы. Мы являли собой странную пару. Он весь черный, я, как снегурочка, беленькая и розовая. Моисеев просил меня сделать прием иностранцу. Я была в полном смятении. Когда в 1930 г. приезжал к Моисееву знаменитый итальянский ученый Леви-Чевита, то у нас еще были остатки «былой роскоши», т. е. скатерть, салфетки, серебро, посуда, и мама была дома, разговаривала с ним по-французски. Сейчас мама на даче, серебро в торгсине, скатерть и салфетки износились. Как воспримет иностранец коммунальную квартиру, в которой профессор, известный во всей Европе, имеющий мировое имя, занимает одну комнату, которая служит ему столовой, спальней и кабинетом. А самое главное: у меня нет ни одного летнего платья. По городу я ходила, парясь, в шерстяном костюме, а дома!!!

Соседка-генеральша обещала помочь обедом и сервировкой стола, но предложить мне туалет, конечно, не могла. Вдруг звонок: «Мы в Кремле. Нужен переводчик. Приезжайте!

– А как же обед?

– Ну хорошо. Оставайтесь дома. Я попробую говорить с ним по-немецки.

Снова звонок. «Он уезжает на аэродром, улетает домой». Какое счастье! Мы с аппетитом съели приготовленный обед и были очень довольны, что встреча не состоялась. Любопытно, что, вполне понимая друг друга в языковом плане, мы не могли понять друг друга психологически.

– Мери, давайте переписываться.


– Ни в коем случае.

– Почему?

Как ему объяснить, чем переписка с иностранцем в 1933 г. грозит мне?

– Какие у Вас планы на будущее, Мери?

– Поступить в аспирантуру, если примут мои документы. Я не из рабочих или крестьян.

Естественно, он не понял ничего. Пришли в Музей этнографии. Остановились перед картиной, на которой старый узбек замахнулся ножом на молодую женщину. У ее ног валяется сброшенная паранджа.

– Почему он ее убивает?

– Она комсомолка, скинула паранджу, нарушила закон шариата, хочет стать свободной.

Он, конечно, не понял смысла картины.

Не могу не вспомнить свою дружную работу с профессором А. И. Ефимовым, заведующим кафедрой русского языка Пермского педагогического института.

Мы вместе учились в аспирантуре (он окончил на год раньше меня), жили в одном общежитии. Он защищал свою кандидатскую под руководством «формалиста» Петерсона, что было нелегким делом, так как последнего травили, а его учеников «проваливали». Ефимов, умница и талантливый ученый в будущем, преодолел это препятствие, был направлен в Пермь, а после ареста Захарова занял пост заведующего кафедрой. В Перми он писал докторскую диссертацию о языке М. Е. Салтыкова-Щедрина, затем уехал в Москву, работал в МГУ. Я вела курс современного русского языка, он – введение в языкознание, и часто подводила его, увлекаясь обилием примеров из других языков (я изучала в свое время латынь, греческий, польский, немецкий, английский, французский, сербский), что по существу должен был делать он, но с языками у него было туговато.

Решили поменяться курсами. Ефимов занимался стилистикой художественной речи (ряд работ в этой области) и меня подтолкнул на эту стезю. И. М. Захаров, встретив в свое время «варяга» Ефимова не очень дружелюбно, ежедневно приходил на его лекции, пытаясь уличить его в неподготовленности к ним. Ефимов после ночного кутежа читал великолепно, нередко уходя из аудитории под аплодисменты. Когда он стал заведующим кафедрой, воцарилась прекрасная атмосфера. Он улыбался нам, мы улыбались ему и «рыли землю» в работе. Студентки его обожали. Молодой, красивый (он был похож на Есенина, чисто русский тип), элегантно одетый, он сводил их с ума. Женился на красавице-студентке Наде. Лекции его были не слишком глубоки, но красивы по форме. Он знал наизусть всего «Евгения Онегина», часто цитировал его. Сказать откровенно, он ничего не делал по кафедре и ничего не требовал от нас, но неизменно давал такие задания: «Мария Александровна, сотворите протокол заседания кафедры на тему...» – следовала тема. Он был мастером показывать товар лицом на ученых советах!

Может быть, он был прав, не утопая в заседаниях, бумагах, а создавая ценные научные труды, закладывая новое направление в науке – стилистика художественной речи.


ЧАСТЬ 4. МОИ ДЕТИ, ВНУКИ А. Г. ГЕНКЕЛЯ

ГЕОРГИЙ АНАТОЛЬЕВИЧ ВОРОНОВ


Мой сын Георгий родился в Москве в 1935 г. и был назван в честь деда, а брат отца дал ему уменьшительное имя Гарик. Дед, педагог и директор детского дома, Георгий Николаевич Воронов болел открытой формой туберкулеза, и поскольку мы жили в одной квартире с ним, то у ребенка с 3 месяцев начался костный туберкулезный процесс. Я сходила с сыном на прием к знаменитому в то время в Москве профессору-«туберкулезнику», и тот сделал самый мрачный прогноз: «Если ребенок инфицирован в таком раннем возрасте, то вряд ли он справится с болезнью». Из этого предсказания я сделала вывод, что надо бороться за жизнь ребенка. Помогла сестра Нина, в то время жена профессора Н. Д. Моисеева. В апреле 1935 г. она сняла дачу в Крылатском (под Москвой), и я все лето прожила там с Гариком. Он пробыл на даче несколько месяцев, и это его спасло.

Все раннее детство – сплошные болезни. Туберкулезная интоксикация проявлялась в том, что все время гноились уши и глаза (отит и конъюнктивит).

Мы с мужем после окончания аспирантуры были распределены в Пермский педагогический институт. Лето 1937 г. прожили в Перми в квартире брата, А. А. Генкеля. Гарик перебил все китайские чашечки тети Гали и переломал все игрушки кузины Ирочки. Осенью переехали в свою квартиру, в которой Гарик продолжал бесчинствовать. Он сыпал песок в чернильницу, ломал цветы на окнах, стащил кусок диссертации отца и запрятал (под шкаф) так, что тот не смог найти его в течение года. В 5 лет мы в первый раз отправили его в санаторий в поселке Трухинята под Пермью.


Помню, как пришел к нам побывавший там профессор Вадим Александрович Кондаков и сказал: «Вы напрасно отправили такого маленького ребенка в санаторий. Он ведь еще и одеваться самостоятельно не умеет. Штанишки застегнуты кое-как, лицо немытое, волосы нечесаные. Думаю, что надо взять его домой». Тем не менее Гарик был уважаем в среде ребят. Он с утра до вечера собирал насекомых в спичечные коробки (которые постоянно терял), и всех детей санатория пристрастил к собирательству. Эта внутренняя сосредоточенность на чем-то главном осталась у него на всю жизнь.

В школу Гарик пошел в 8 лет. Там быстро организовал живой уголок, очень интересовался биологией, посещал кружок юннатов в зоопарке. Однажды он пошел в школу и по дороге остановился над лужицей понаблюдать за жучками. Учительница Анна Георгиевна, возвращаясь после уроков, наткнулась на него.

– Гарик, что ты здесь делаешь?

– Иду на уроки в школу.

– Но ведь уроки уже кончились и все ушли домой!

Весь дом был заполнен животными: собаки, кошки, птицы, рыбки, черепахи, ежи, морские свинки украшали нашу жизнь. Дети то притаскивали бродячих щенков, то тратили деньги, даваемые им на завтраки, на породистых щенят. Но долго они у нас не задерживались: детям надоедал уход за животными, а я не принимала их в семью, так как ухаживать пришлось бы мне. Соседский мальчик Алик забирал их и пристраивал в разные места.

Лето мы проводили в местах летней практики студентов-биологов: то в Казахстане, то в «Предуралье». Летом 1945 г. я поехала к мужу в Наурзумский государственный заповедник в Казахстане. Мой ныне покойный муж был там заместителем директора по научной части. Мне и сестре моей Нине выдали пропуска па проезд, а на детей пропусков получить не удалось. Билеты же было невозможно купить без пропуска. Война только что кончилась, дороги были перегружены, по мнению НКВД, катать детей на короткий срок не было смысла.

В 1946 г. пропусков уже не было, и я увезла детей на все лето в Наурзум. Добрейший ректор ПГПИ С. Я. Чумаков оплатил мне 4 месяца отпуска.

...Гарик, десятилетний мальчик, с утра уходил на охоту, чтобы настрелять чаек для завтрака соколов, которые прилетали из леса на кормежку два раза в день. Он сочувствовал соколам, но почему-то не жалел чаек, скармливая их хищникам.


Накормив их, Гарик открывал урок полета. Он подбрасывал в воздух молодых соколов, и они взлетали. Однажды он бросил сокола чересчур сильно, тот ударился грудью о стену дома и упал на землю замертво. То-то была печаль и слезы!

После урока полета шел урок плавания. Под крыльцом нашего дома жили три ручных серых гуся. Сын шел со своими гусями купаться, а я в бинокль смотрела, появляется ли на поверхности воды его белокурая, кудрявая голова. Озера были мелкие, по колено, но чем черт не шутит. Затем он шел на луг пасти своих гусей. Целый день ребенок был занят уходом за своими животными или помогал отцу ставить ловушки на мышей и потрошить их.

Когда начался отлет птиц из Наурзума, два гуся отделились от стаи и приблизились к Гарику. Видимо, узнали своего покровителя и решили с ним попрощаться. Они постояли около него, а затем присоединились к стае и улетели вместе с ней. Это выглядело очень трогательно.

В утренние часы моя сестра Нина занималась укреплением рахитичных ножек моей младшей дочери Тани. Она закапывала их в раскаленный песок. В результате такого лечения рахит удалось излечить и ноги у Тани совершенно выпрямились.

Все кругом ловили мышей и птиц, и однажды трехлетняя Таня принесла мертвого цыпленка. «Вот какую птичку я поймала и задушила», – с гордостью объявила она.

Эго были благословенные дни. Обильное питание после нашей полуголодной пермской жизни, яркое солнце, соленые озера, рядом бор, из которого мы телегами, – так их было много! – привозили грибы. Дети и взрослые наслаждались природой и всеми этими земными благами.

По возвращении в Пермь Гарик стал ходить в школу, был очень вежлив с учителями, за что его прозвали бароном. Но это не мешало ему иногда хулиганить, как всем другим мальчишкам.

Но в переходном возрасте у него снова началось обострение туберкулезного процесса, на этот раз поражена была лимфа. Была ли причина обострения чисто физиологической (переходный возраст) или психологической (распад семьи, первая несчастная любовь), трудно сказать. К вечеру поднималась температура, иногда до 38 градусов, приходилось пропускать школу. Классной руководительнице невозможно было что-либо объяснить. Я перевела его в другую школу, занятия там проходили в первую смену (с утра у него не было температуры).

В этот период пришлось отправить его на Висим (микрорайон Мотовилихи) в детское отделение тубдиспансера. Как мне потом рассказала жена брата Галина Диодоровна, врачи считали, что мальчик обречен, он не выживет. Мне они ничего не говорили.

Медики посоветовали мне достать стрептомицин. Отечественного стрептомицина не было, его изготовляли в США. С огромным трудом, за бешеные деньги, я достала лекарство, и Гарику провели курс лечения, что спасло ему жизнь.

Осенью началась беготня с дружками по ночам. Я в тревоге ждала его часов до трех ночи, не зная – его убивают или он убивает. Конечно, никто никого не убивал. Я выходила на Комсомольский проспект, и мальчишки разбегались врассыпную. К четырем часам утра он сам приходил домой. Позднее он писал мне из Москвы: «Мама, следи, чтобы сестры не возвращались домой так рано (в 4 утра), как я».

Дружки пытались затащить его в свою хулиганскую шайку с драками, курением, мелким хулиганством, стал старше – начал посещать их «малину», пошли выпивки. Там он познакомился с 16‑летней девушкой и начал думать о женитьбе. Самому ему было тогда 17. Я решила, что надо спасать парня. За два дня купила ему полное приданое: два костюма, белье, обувь и отправила к отцу в Москву.

Он уже окончил 9 классов, начал учиться в 10-м, но, приехав в Москву, по болезни оставил школу на год. Отец определил его в санаторий, где он прошел еще один курс лечения стрептомицином.

Другая среда, общение с двоюродными братьями и сестрами заставили его забыть о романтической жизни пермских хулиганов. Кто знает, как сложилась бы его дальнейшая жизнь тут в Перми, возможно, у него была бы другая судьба и не состоялся бы профессор Воронов.

В том году, когда не учился в школе, он встретился с доцентом МГУ Александром Михайловичем Чельцовым-Бебутовым, который оказал решающее влияние на его жизнь и судьбу. Ему он во многом обязан и формированием своего духовного и нравственного облика и выбором профессии. Летом выехал с Чельцовым в экспедицию в Прикаспий. Чельцов заинтересовал его проблемами биогеографии, и это определило выбор Гариком факультета и специальности. Он кончает школу и поступает в МГУ.

Начался путь ученого, который мне уже трудно охарактеризовать.

Впервые мысль о необходимости охраны природы Урала высказал в 20-х годах мой отец А. Г. Генкель. Я горжусь тем, что идеи деда мой сын успешно реализует на практике.

Его супруга – Ольга Ивановна Алисевич (в девичестве), ботаник-лесопатолог по профессии, умная и красивая женщина, с характером совершенно идеальным не только для жены, но и для невестки. Их дочь Галина Георгиевна Воронова окончила Кунгурское камнерезное художественное училище по отделению керамики, талантливый скульптор малых форм. Имеет двоих детей: Гришу (1990 г. рожд.), явно проявляющему зоологические наклонности и познания, и Олю (1993 г. рожд.). Мама воспитывает их по системе свободного воспитания Марии Монтессори: ребенку разрешается делать все, что ему по силам.


ЕЛЕНА АНАТОЛЬЕВНА МОСКАЛЬЦОВА


(УРОЖДЕННАЯ ВОРОНОВА)


В детском саду Лена обнаружила незаурядные способности к танцам. По просьбе воспитателей я поставила русский народный комический танец «Лубок». Лена продолжала танцевать и в школе, выступая на всех утренниках. Однажды ее решили отправить на городской смотр школьной самодеятельности, но потом раздумали по политическому мотиву. Дубинноголовые учителя вынесли такое решение: «Воронову на смотр не отправлять, потому что, танцуя китайский танец, она часто выставляет пальчики вперед. Это смешно и может показаться обидным китайцам».

Лена играла с сестрой Таней как с куклой. То наряжала ее зайчиком, то мышкой, то принцессой. Они распевали дуэтом, танцевали, а то просто возились, как маленькие щенята. Тут уж подключался Гарик, который изрекал: «Лена – пискля, а Таня – молодец! Если и ушибется, то не пищит никогда».

Школа была женская, в эти (50-е) годы было раздельное обучение. Только в восьмом классе влились юноши из мужской школы. У Лены подруг было мало. Она предпочитала дружить с мальчиками. Каждое воскресенье к нам приходило 8–10 мальчиков, и Лена царила среди них, как королева. Им было весело и уютно у нас.

Лена была очень ранима, застенчива и обидчива. Вспоминается случай, когда она должна была танцевать на детской елке в пединституте.


Пришло много взрослых, она застеснялась и отказалась танцевать: «У меня нет трико, а с голыми ногами выходить на сцену мне стыдно». Ее уговаривали. Она заплакала, но все-таки согласилась и с непросохшими глазами вышла на сцену в роскошной белой пачке, но без трико. Это был танец куклы, который она отлично станцевала.

В другой раз она с Лидой Сеницкой пошла в школу на маскарад. У них были отличные костюмы. Желтые платья с нашитыми черными квадратами и головные уборы пешек: брюнетка Лида с белой пешкой на голове и блондинка Лена – с черной. Эти шляпки-пешки сделала из папье-маше художница. Они пришли в школу, в вестибюле мальчишки подняли их на смех: «Пешки пришли!» и т. д. Лена с Лидой обиделись и, не поднявшись в зал, где уже шел парад масок, ушли домой.

Моя приходящая домработница Федоровна, старый верный друг, больше всех детей любила Лену, которая много и охотно помогала ей по хозяйству: «Я так залюбела эту девку, так она припала к моему сердцу, люблю больше своих внуков». Она пришла к нам, когда Лене было 4 месяца и ушла (по старости), когда той исполнилось 18 лет. Федоровна абсолютно не умела готовить. Изо дня в день варила одну и ту же похлебку. «Федоровна, что у тебя на обед?» – «А сюп». Однажды я сказала: «Если ты завтра накормишь меня своим “сюпом”, то я перебью все тарелки». Прихожу домой на следующий день. «Федоровна, что на обед?» – «А сюп. Только не бей тарелки». Посмеялись, принялись за суп и решили, что готовить будет Лена.

В воспитании Елены проблем не было. Она хорошо училась в школе и в вузе, не выкидывала никаких номеров, отличалась примерным поведением. Было много раздумий при поступлении в вуз. В свое время она мечтала о хореографическом училище, но меня отговорил мой студент-заочник, артист балета. Он сказал: «Труд балерины адский, и нравы в театре, сами знаете, какие. Не поломайте ей жизнь. Своего ребенка я ни за что не отдам в хореографическое».

Она хотела стать геологом, потом синоптиком. Я толкала ее на филфак. Кончилось тем, что в 1957 году, окончив школу, она поступила на географический факультет Пермского университета, через год перешла на мехмат. Ее пребывание на мехмате было для меня мучительным. Она ходила в астрономический кружок. В то время запускали искусственный спутник Земли. В 3 часа ночи я выходила встречать ее на улицу Куйбышева, куда приводил ее староста кружка Саша Филимонов.


Теперь она говорит: «Какое счастье, что я не балерина и не филолог. Моя профессия дает мне возможность выжить в это трудное время».

На 4-м курсе Лена была отправлена на школьную практику в Соликамскую школу-интернат как математик и воспитатель. Дети сразу почувствовали, что она хороший, добрый человек, и очень полюбили ее. Лена дежурила вечерами в спальне детей, рассказывала им сказки, терпеливо выслушивала их горестные исповеди. Словом, у нее обнаружился явный педагогический талант. Большинство детей там имело родителей, лишенных родительских прав. На зимние каникулы она привезла домой мальчика из интерната. Мальчик этот просил меня: «Я так люблю Елену Анатольевну, что хочу быть ей братом. Усыновите меня, пожалуйста!» – «Но ведь у тебя брат и сестра остаются в интернате. Тебя бы я охотно взяла, но нести ответственность за всю семью не могу». Он уехал и имел неприятности в интернате, потому что я сдуру дала ему денег, а там вообразили, что он их украл.

Позднее Лена вышла замуж за инженера-теплотехника Ю. А. Москальцова и перебралась в Ленинград. Сначала работала в научно-исследовательском институте, сдала все кандидатские экзамены, собиралась писать диссертацию. Начинались 70-е. В институте, как и повсюду, прошел «еврейский погром»: по 5-му пункту повыгоняли и понизили в должностях многих людей. Уволили и ее научного руководителя, и Лена тоже ушла из института, хотя ее карьере никто не препятствовал. Несколько лет работала на заводах заместителем начальника ВЦ, затем стала сотрудничать с администрацией района. В настоящий момент является главным специалистом по муниципальным компьютерным системам. Работает в акционерном обществе «Рост», которое занимается разработкой и внедрением муниципальных автоматизированных систем. Елена занимается информатизацией в разных регионах страны. Ею разработана концепция информатизации для органов управления любого уровня.

Ее информационные системы внедрены в пяти районах С.‑Петербурга, в городах Волжске, Сургуте, Перми.

В ходе работы Лене приходится контактировать с большим количество людей, и ей это удается с легкостью. Она добра, отзывчива, обаятельна, приветлива, имеет много верных друзей еще со школьных времен.

Вырастила сына Александра (1965 г. рожд.). Он поступил на географический факультет ПГУ, со второго курса его призвали в армию. Служил в танковой части Таманской дивизии под Москвой. В это время проходил 12-й Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Вместо военных учений солдат возили в Москву на репетиции, пять тысяч солдат и столько же студентов. Они сидели на трибуне, держали в руках разноцветные флажки и по радиокоманде поднимали и опускали эти флажки. Перед зрителями возникали различные живые картины: то матрешка, то замок, то пруд с лебедями. Александр был носом матрешки. Позже Саша перевелся на заочное отделение Петербургского университета, где учится по сей день. Александр Юрьевич Москальцов – вечный студент, и мастер на все руки: был рабочим на заводе, сотрудником научно-исследовательского института, в котором по данным из космоса составлялись карты полезных ископаемых, контролером на транспорте, бизнесменом, ездил в экспедиции в Карелию, в Сибирь, на Чукотку и др.


ТАТЬЯНА АНАТОЛЬЕВНА ЮШКОВА


(УРОЖДЕННАЯ ВОРОНОВА)


Таня родилась от матери, которая практически голодала 1941-й и 42-й годы. Внешне она была красивым, здоровым ребенком, но это было обманчивое впечатление.

Воспитывалась в яслях, затем в садике. Тане было полтора года, когда участковый педиатр определила ее в женский барак дистрофиков. Она не ходила, не говорила, имела физическое развитие восьмимесячного ребенка. Ее не хотели принимать на лечение, но потом все-таки взяли, так как женщины охотно согласились ее нянчить. Все женщины тщательно ухаживали за Таней, и с тех пор она стала быстро развиваться.

По окончании школы она поступила на биофак Пермского университета, по, поучившись там немного, перевелась на филфак и по семейной женской традиции стала филологом.

На первом году обучения посещала все, какие возможно, кружки: драматический, хоровой, поэтический и др. Эта неуемная жажда знания, интерес к разным наукам и искусству остались у нее на всю жизнь. «Я хочу жить на всю катушку»,– говорила она. И еще потом, уже будучи неизлечимо больной: «Лучше прожить немного, но интересно».

После окончания университета Таню приняли в Пермский ТЮЗ в качестве заведующего литчастью. Позже она работала в пединституте.

Думаю, что я совершила большую ошибку, построив ее жизнь по своему образцу. У нее было слишком хрупкое здоровье, чтобы работать в вузе: огромная нагрузка, почти ежедневные стрессовые ситуации, общественная работа, выезды со студентами в колхоз и т. д.

Таня была яркой личностью и очень хорошим, душевным человеком. Она была необычайно талантлива. Ее талантливость проявлялась во всем. Она отлично читала лекции (ю зарубежной литературе, блестяще защитила кандидатскую, посвященную французскому представителю интеллектуальной драмы современному писателю Жану Жироду, хорошо играла на сцене и т. д. Долгая внутренняя борьба быть или не быть актрисой завершилась тем, что она стала театральным критиком и в этом нашла себя. Оставаясь преподавателем вуза, писала театральные рецензии. Театровед, профессор института театра, музыки и кинематографии Л. И. Гительман называл ее «восходящей звездой на небосводе театральной критики». Ее рецензии, умные и вдохновенные, печатались в местной прессе, в журнале «Театр» и др.

В ней отмечали интеллигентность, воспитанность, принципиальность, душевную щедрость, контактность, доброту. Студенты ее обожали, коллеги ценили и любили.

Таня была человеком непредсказуемым, любила выкидывать неожиданные номера. Например, однажды летом, будучи студенткой 1-го курса, ушла с подругой пешком в Свердловск. Для удобства путешествия (ночевали иногда в стогах) обрезала роскошные косы цвета спелой пшеницы. Еще учась в школе, записалась в клуб домработниц, развлечения в котором были на очень низком уровне. Я была в ужасе. То вдруг начала переписываться с уголовником, сидящим в тюрьме. Когда он вышел оттуда и пришел к нам в гости, то мы, по совету П. Н. Красовского, создали атмосферу такой ужасающей скуки (игра на пианино, ученые разговоры и т. д.), что во второй раз он уже не пришел.

В последний год своей работы (и жизни) она была на курсах повышения квалификации в Москве. Режим дня был безумный (при ее смертельной болезни печени!). Утром – занятия, вечером – ежедневно театр, ночные обсуждения спектаклей, нарушение режима питания, сна.

Рожденная от голодающей матери, всю жизнь она была очень слабой, потом заболела печень, и в 43 года она умерла от цирроза печени. Исполнилось предсказание доктора, которая говорила, что этот ребенок не будет здоровым.

Яркой звездочкой мелькнула Таня в жизни!

Татьяна с мужем Авениром Николаевичем Юшковым (старший инженер Управления главного энергетика завода им. Свердлова) вырастили двух замечательных детей: Нину (1966 г. рожд.) и Романа (1970 г. рожд.). Нина Авенировна Осипенкова (урожденная Юшкова) закончила романо-германское отделение филфака ПГУ, преподавала зарубежную литературу, затем английский язык, сейчас работает переводчиком. Имеет 4-летнюю дочь, названную в честь бабушки Татьяной. Роман Авенирович Юшков закончил географический факультет ПГУ и в настоящий момент является аспирантом кафедры биогеоценологии и охраны природы. На мой взгляд, он внешне и внутренне во многом похож на своего внучатого дядю Алексея Генкеля.

В январе 1994 г. сын Тани был в С.-Петербурге и познакомился с профессором Львом Иосифовичем Гительманом.

«Роман, у Вас была прекрасная мама, умная, талантливая, бесконечно интеллигентная, влюбленная в театр, Жироду и во Францию. Ее научный руководитель – Анна Сергеевна Ромм – известный в Санкт-Петербурге профессор, ученый, буквально души в ней не чаяла, очень ее любила и считала, что у нее особый дар ученого и дар человека. Здесь, в тогдашнем Ленинграде, мы ее все как-то сразу приняли и полюбили. Удивительным она была человеком! Светлым, тонким и бесконечно глубоким!

Я был счастлив встретиться с ее сыном. Будьте достойны ее. Вы мне очень понравились при первой же встрече. Дай Бог Вам счастья! И всей Вашей чудесной семье!

25.01.1994 г.                        Ваш Гительман.»

(Из письма Л. И. Гительмана Роману Юшкову, сыну Татьяны)


ПОСЛЕСЛОВИЕ


Все, что написано в этих очерках, соответствует истине. Представлены подлинные факты, названы настоящие имена и фамилии людей.

Писала, опираясь на свою память и рассказы матери. С отцом разговоров о предках не было. Он умер в апреле 1927 г., а в мае этого же года мне исполнилось 17 лет. В таком возрасте прошлое обычно никого не интересует.

Династия Генкелей, родоначальником которой являлся Александр Германович, тесно связана с Пермским университетом. Представители династии, почти все окончившие его, более 135 лет отдали работе в родном Пермском университете.

Александр Германович Генкель – с 1916 по 1927 г.

Павел Александрович Генкель – с 1920 по 1940 г.

Алексей Александрович Генкель – с 1925 по 1941 г.

Мария Александровна Генкель – с 1956 по 1975 г.

Ольга Александровна Генкель – с 1920 по 1925 г. (работала в библиотеке, затем в астрономическом кабинете).

Галина Диодоровна Генкель – с 1930 по 1965 г.

(лаборант кафедры зоологии беспозвоночных).

Ирина Алексеевна Генкель – с 1972 по 1977 г.

(лаборант кафедры иностранных языков).

Георгий Анатольевич Воронов – с 1976 г.

Нина Авенировна Юшкова – с 1990 – по 1992 г.

Роман Авенирович Юшков – с 1992 г.

Сейчас в Пермском университете работает внук А. Г. Генкеля – профессор Георгий Анатольевич Воронов и его правнук – аспирант Роман Юшков.

Остальные потомки проживают в Москве, С.-Петербурге, одна правнучка замужем за сотрудником посольства в Праге.

Все потомки А. Г. Генкеля стали настоящими людьми и хорошими специалистами.

Любопытно, что в семье произошло разделение профессий по полу. Почти все мужчины – это два сына А. Г., его внук и правнук – биологи, четыре дочери, две внучки, две правнучки – филологи.

Заканчивая свой очерк, не перестаю удивляться сложности жизни, ее неожиданным поворотам.

Много было пережито, но тем не менее были и любовь и материнство, и удовлетворение научным творчеством.

Радостно, что встречалась со многими замечательными людьми, что добра было больше, чем зла...


ВОСПОМИНАНИЯ


В. Н. Мирскова


О ПРОФЕССОРЕ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРМАНОВИЧЕ ГЕНКЕЛЕ


В 20-е годы, будучи студенткой, я жила на частной квартире в районе Разгуляя у секретаря-машинистки сельхозинститута. У нее был больной муж, инженер высокой квалификации Икорский. Супруги занимали комнату, а я ютилась в проходной типа коридора.

Частенько в летние дни навещал больного его друг, обаятельный своей скромностью, задушевностью и простотой человек. Приходил он вечером, уже затемно, еле живой от усталости, одетый в старенький плащик, весь обвешанный бумажными пакетами (вероятно, гербариями) и ценными для него травками. Сложит свою поклажу в уголок кухни и пройдет в комнату к постели больного. Тихонько побеседуют они часик, боясь кого-либо побеспокоить. Попросит у хозяйки разрешения переночевать, объяснив при этом, что пришел он издалека, с Липовой горы; после рабочего дня, пожалуй, трудно будет добраться до дома, до Заимки. Трамваев в те далекие годы не существовало. Хозяйка благосклонно разрешала переночевать, не предложив при этом гостю ни стакана чаю, ни кусочка хлеба. Гость скромненько расстилал свой ветхий плащик прямо на полу у постели больного и спал до утра. Рано утром уходил незаметно, никого не беспокоя. Этим скромным гостем был профессор А. Г. Генкель, ученый с мировым именем.

Утром, добравшись до дома, переодевшись в парадную одежду, шел на кафедру ботаники читать лекцию студентам. Он быстро овладевал вниманием любой аудитории. С воодушевлением, очень интересно читал он лекции. Хотя посещение лекций было не обязательным, аудитории были всегда переполнены студентами. Как же велико было мое удивление, когда в лекторе я узнала нашего скромного гостя, и как я ругала себя и как мне было стыдно, что не уберегла его от неудобств ночевки.


Любили студенты профессора А. Г. Генкеля и как человека, и как педагога. Известно, что студентам всегда не хватает стипендии и последнюю декаду месяца они живут впроголодь. Если становилось совсем худо, они знали: «Иди в семью Генкелей, там накормят досыта и посоветуют, где подработать».

Часто А. Г. Генкель посещал с семьей театр, бывала и я, иной раз попадала в партер на свободное место. Помню, в партере вдруг возник легкий шум разговора: «Семья профессора Генкеля пришла». Головы всех зрителей оборачиваются к галерке, а там на последнем ряду располагается дружная семья Генкелей. В середине – Генкель с женой, а справа и слева – его детки. До чего же красивы были они, с нежно-розовым цветом лица, улыбающиеся, счастливые, но очень скромно одетые. На дорогие одежды и дорогие билеты у профессора, вероятно, не хватало денег.

Помню потрясающую душу картину похорон. Печаль утраты была всеобщей. От Заимки до собора двигалась сплошной стеной толпа народа. Гроб несли над головами на вытянутых вверх руках, передавая его вперед к месту захоронения. Погребения мне увидеть не удалось из-за большого количества народа. Горько было от того, что не сберегли мы нашего любимого профессора Александра Германовича Генкеля.


В. В. Миронова


НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ГОДЫ


До октября 1939 г. профессор П. А. Генкель заведовал кафедрой физиологии и микробиологии в Пермском университете. Всесторонне образованный, глубоко интеллигентный, чуткий и добрый человек, он создал на кафедре атмосферу доброжелательности, взаимоуважения и серьезного отношения к педагогической и научно-исследовательской работе. Увлеченный наукой, он работал над проблемой повышения устойчивости культурных растений к неблагоприятным условиям и, в частности, к засухе. Базой для решения этой проблемы был Троицкий лесостепной заповедник, а также лаборатория кафедры и хорошо оборудованный вегетационный домик в ботаническом саду Пермского университета. Профессор П. А. Генкель разработал метод предпосевного закаливания растений к засухе. Применение этого метода в полевых условиях давало значительную прибавку урожая в условиях засухи.


Усилия сотрудников кафедры были направлены па изучение физиологических, анатомических и биологических особенностей предпосевно закаленных растений. Этими исследованиями было установлено изменение структуры растений, ксероморфность, усиление физиологических и биологических процессов.

П. А. Генкель был прекрасным педагогом. Его эмоциональные, содержательные лекции привлекали на кафедру много студентов, которые сначала работали в студенческом кружке, а затем посещали научный коллоквиум кафедры и выполняли дипломные работы. Под руководством П. А. Генкеля защитили кандидатские диссертации его ученики и аспиранты: К. Ф. Калмыков, Л. А. Цикулина, Е. В. Богословская, К. Ф. Филиппова, С. С. Колотова.

Кроме проблем повышения засухоустойчивости растений П. А. Генкель изучал природу лишайникового симбиоза. Исследованиями была обнаружена азотфиксирующая способность лишайника. В бюллетене Московского общества исследователей природы в 1938 г. была напечатана статья П. А. «О лишайниковом симбиозе». Изучение этого вопроса другими учеными показало азотфиксирующую способность сине-зеленых водорослей, которые вместе с грибами входят в состав лишайников.

Нельзя не отметить, что П. А. и его брат А. А. Генкель (талантливый ботаник, поэт, сценарист и режиссер) были душой факультета. Они активно участвовали в организации студенческих вечеров и ежегодных новогодних балов-маскарадов. На этих новогодних вечерах под руководством А. А. Генкеля разыгрывались театрализованные постановки, в которых принимали участие и студенты, и научные работники, и члены их семей. Вот почему на эти вечера приходили и научные работники других вузов города.


Г. М. Гринева


РАБОТАЛИ МНОГО, НО ЖИЛИ ВЕСЕЛО, ДРУЖНО


Прошло уже много времени с незабываемого аспирантского периода, но образ яркой личности Павла Александровича Генкеля не меркнет до сих пор.

Моя аспирантская жизнь в Институте физиологии растении им. К. А. Тимирязева продолжалась с 1949 по 1952 г. Несмотря на суровое для биологии время, в институт было принято много молодежи.


Это было необходимо для выживания не только института, но и физиологии растений как науки. Мое поступление в аспирантуру института не было предусмотрено, я была переведена туда неожиданно, по не зависящим от меня обстоятельствам. Моим научным руководителем стал П. А. Генкель. Перед первой встречей с профессором я очень волновалась – не было ясности относительно области исследований, места проведения работы, одолевали сомнения, сумею ли я справиться. Однако после беседы мои страхи улетучились, я была заворожена непринужденным стилем разговора, было ощущение, что я знаю этого человека давно. В то же время я ощутила всю меру ответственности, так как поняла, что мелочной опеки не будет.

Поскольку моя студенческая работа, проводившаяся в горных условиях Тянь-Шаня, имела экологический аспект, было решено направить меня в экспедицию в Каменную степь Воронежской области. Степи отличались высоким плодородием почв и засушливым, жарким климатом. П. А. предложил мне тему по исследованию влияния лесных полос на продуктивность и засухоустойчивость компонентов типичной злаково-бобовой травосмеси, широко используемой в травопольной системе. Работа проводилась на базе экспериментальных угодий института им. В. В. Докучаева. Приезжали мы в Каменную степь ранней весной и вели наблюдения до осени. Работы проводились широким фронтом, в тесном контакте с нами работали сотрудники других лабораторий и институтов, в том числе БИНа АН и агрофизического института из Ленинграда. Наряду с физиологами растений работы проводили растениеводы, ботаники, почвоведы, гидрологи и др. Павел Александрович каждое лето приезжал в Каменную степь и непосредственно руководил работой. Обязательным требованием было выступление с отчетными докладами независимо от загруженности экспериментальной работой. Помню, меня очень беспокоило, что полученные результаты напрямую не соответствовали тому, что я ожидала получить. Я решила, что А. П. это не понравится, и приготовилась к разгону. Мне даже не хотелось показывать ему данные. Я и сама ожидала более значительных расхождений по физиологическим показателям у объектов степи и лесных полос, так как продуктивность трав в окружении лесных полос была гораздо выше. Однако именно это и заинтересовало Павла Александровича. Он считал важным моментом, что лесные полосы, влияя на усиление роста и повышение продуктивности, способствовали сохранению устойчивости трав к засухе. Меня тогда поразило умение П. А. необычайно быстро схватывать суть явления, оценивать его с разных сторон, отходить от традиционного представления. Это было возможно благодаря его высокой эрудиции, широкому кругозору, умению обобщать результаты и выдвигать оригинальные идеи.

По ходу работы я поняла, что мне необходимо начать изучение корневых систем трав в сравнительных условиях. Трудность заключалась в том, что на экспериментальных полях не разрешалось делать раскопки. Поля в институте были образцово-показательными, с аккуратно расчерченными площадями, их тщательно охраняли. Я решила взять грех на душу и начала раскапывание корней без разрешения, по сути дела это расценивалось как браконьерство. Несмотря на неприятности, ценой больших усилий мне удалось уладить этот конфликт. Начальство института не только дало согласие на разбивку траншей, но и выделило средства для этих работ. Я вспоминаю с большой благодарностью Марию Ивановну Генкель, имевшую большой опыт работы с корнями, она существенно помогла мне в этих исследованиях.

Надо сказать, что все мы много работали, но жили дружно и весело. Особенно оживлялась наша жизнь с приездом П. А. Мы часто устраивали вечера самодеятельности, по возможности готовили праздничные угощения. Если П. А. начинал петь (он хорошо знал вокальный репертуар), это свидетельствовало о его хорошем настроении. Когда ему надоедали нудные посетители, он вызывал меня и еще одну аспирантку для исполнения шуточных куплетов о нашей аспирантской жизни. Этот номер у нас всегда имел успех.

Особенно покорял меня в Павле Александровиче его непоказной демократизм, он разговаривал одинаково просто и внимательно со всеми людьми, независимо от положения. Это, видимо, объяснялось воспитанием в семье, глубокими династическими корнями, которые и отличали исконно русскую научную интеллигенцию. Человек с широкими интересами, он прекрасно знал историю биологии, ботанику, микробиологию, был блестящим лектором и докладчиком. Он был прирожденным педагогом, у него было много учеников и последователей.

П. А. сыграл важную роль в моей жизни, без него я не смогла бы осуществить свое предназначение в науке. К сожалению, в наше время исчезает (если уже не исчез) тип ученого с блестящей эрудицией, высокой культурой и уважительным отношением к окружающим. П. А. много хорошего делал людям, особенно когда они оказывались на изломах жизненного пути.


Я знаю, с каким трудом и риском приходилось ему разрешать трудные вопросы, с которыми сталкивались люди в то непростое время. Мы, все его ученики, всегда помним об этом. Чувства дружбы и взаимной поддержки, воспитанные аспирантской средой, сохранились и по сей день. Хотя жизнь разбросала нас в разные стороны, но мы продолжаем помогать друг другу.

Жизнелюбие, творческая искра ощущались у П. Л. даже в последние годы, когда он был тяжело болен и не мог свободно передвигаться. Я спросила его при последней встрече, чего бы ему больше всего хотелось. И он ответил: «Хочу в степь!» В этом был весь наш дорогой Павел Александрович Генкель.


С. Ф. Николаев


ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ


Одна из аудиторий биологического факультета Пермского университета... Студенты аплодисментами встречают любимого лектора. Сегодня доцент Алексей Александрович Генкель начинает читать лекции по курсу низших растений.

Материал излагается последовательно, четко, так что основное вполне можно записать. По ходу лекции демонстрируются красочные таблицы: одни сделаны еще отцом А. А., профессором А. Г. Генкелем, другие изготовлены самим лектором. Для наглядности используются экспонаты из гербария кафедры. «Вот это растение, – показывает А. А. Генкель, – обычно называют мхом или белым оленьим мхом (кстати, оно – прекрасный корм для оленей), но это не мох. А что же? Лишайник». Интересные примеры и своеобразная подача материала возбуждают мыслительный процесс. Не могу не заметить, что А. А. Генкель, младший сын А. Г. Генкеля, увлеченно и страстно читал лекции, привлекая слушателей не только логикой, доступностью и образностью изложения, но и глубиной содержания. В 30-е годы он считался одним из лучших лекторов биологического факультета.

Курс низших растений был у А. А. основным: в нем он знакомил с водорослями, грибами, папоротниками, хвощами и плаунами, наконец с лишайниками. Кроме того, Алексей Александрович читал еще три курса: ботаническую географию страны, болотоведение и фитопатологию.

А. А. Генкель пользовался симпатией студентов и преподавателей благодаря своей человечности и высокой порядочности.

Алексей Александрович, младший из сыновей профессора А. Г. Генкеля, получил среднее и высшее образование в Перми. Уже в первые годы учебы в университете студент Генкель включился в исследовательскую работу кафедры ботаники[2] естественного отделения педагогического факультета. В 1925 и 1926 гг. он вместе с отцом и старшим братом Павлом ездил на студеное Карское море. В то время там работала экспедиция Комитета Северного морского пути: базировалась на ледоколах «Малыгин» и «Седов». Биологическую партию экспедиции возглавлял А. Г. Генкель, специалист по водорослям. Эта партия изучала кормовую базу рыб Карского моря. Сыновья Павел и Алексей помогали отцу вести исследования и одновременно учились методам исследовательской работы на море.

В письмах жене Анне Алексеевне Александр Германович отмечал выносливость Алексея, неприхотливость, умение приспособиться к тяжелым условиям арктической экспедиции, контактность с людьми (в частности, дружбу с матросами), а также веселость, остроумие, изобретательность.

Однако Александр Германович умолчал о случившемся на Обской губе, чтобы не волновать супругу – мать шестерых детей. Ей и так доставалось.

А произошло вот что. Погода с утра не предвещала опасности. Трое с ледокола «Малыгин», в том числе и Алексей, на шлюпке отправились к пустынному берегу Ямала; сам ледокол из-за недостаточной для него глубины подвести к берегу не удалось. Один из высадившихся пошел в глубь полуострова и задержался в тундре, а двое оставшихся ждали его на берегу. Между тем погода резко изменилась: подул пронизывающий холодный ветер, «загуляла» вода. Шлюпку стало бросать, как щепку.

У одного из возвращавшихся сорвало с головы шапку и унесло, Алексей немедленно отдал потерпевшему свою. Важно было удержаться в шлюпке, чтобы не исчезнуть в бездне. Положение спасал длинный якорный трос, на котором держалась шлюпка, и, конечно, мужество троих с «Малыгина».

...В 1927 г. в семье Генкелей случилась беда – 9 апреля умер Александр Германович. Эти горькие дни-недели Алексея поддерживал добрый человек и знающий преподаватель, впоследствии доцент кафедры ботаники Пермского университета, Павел Николаевич Красовский (1891–1971).


А. Г. Генкель и П. Н. Красовский были близки. Оба приехали в Пермь из Петрограда. Оба – ботаники, работали на одной кафедре. Только стихия А. Г. Генкеля – вода, мир водных растений, а интересы П. Н. Красовского связаны с сушей, в основном с лесостепью. В частности, его занимала проблема использования земель под ценные зерновые культуры.

Повышенный интерес П. Н. Красовского к «пшеничным землям» оказался исторически оправданным. В конце 20-х годов страна приступила к созданию зерновых совхозов. Понадобилась помощь ученых в освоении земель под крупные фабрики зерна. Пермский университет получил задание обследовать земли в междуречье Тобола и его притока Ишима (тогда Курганский округ Уральской области).

В 1927 г. Пермский университет направил туда экспедицию с целью изучения почв, растительности и животного мира лесостепного Зауралья. Экспедицию возглавил почвовед профессор В. В. Никитин. В ее состав были включены и ботаники, прежде всего для геоботанического описания земель. К месту предстоящих работ выехали опытный ботаник П. Н. Красовский и рвущийся к большому делу студент Алексей Генкель, который был определен на должность геоботаника.

Водораздел Тобола и Ишима – это уже Западно-Сибирская лесостепь. Здесь, наряду с землями, пригодными для вспашки, Красовский и Генкель обнаружили много озер, займищ (займище – местный термин – означает окраину озера, зарастающую или уже заросшую тростником), болот. С тех пор (1927 г.) болота стали для Генкеля основным предметом исследования – угодьем номер один.

Невольно возникает вопрос: почему болота привлекли внимание А. А. Генкеля?

Болота – земли избыточно увлажненные. Они занимают весьма большие площади. Что они дают природе, людям? Что, например, дает болото, поросшее лесом? Обычно это чахлый лес. Деловой древесины, конечно, немного. Но ведь именно на таком «бросовом» болоте и грибы, и ягоды, и птица, и зверь. И ко всему этому вода! Болота – это естественные, порой гигантские, хранилища пресной воды. И еще: огромную ценность представляет торф – сырье для индустрии, удобрение для полей, топливо. К тому же болота – это книга с «записями» о прошлом территории. Понятно, почему А. А. Генкель связал свои научные интересы с изучением угодий, имеющих весьма прозаическое название – болото!


Три летних сезона, 1927–1929 гг., А. А. Генкель и П. Н. Красовский изучали Западно-Сибирскую лесостепь. Павел Николаевич возглавил болотный отряд. Сам А. А. Генкель начал со знакомства с водной и болотной флорой. Было обнаружено 320 видов таких растений. Генкель описал растительность свыше 60 болот, собрал гербарий и образцы торфа. Было подготовлено А. А. Генкелем и П. Н. Красовским капитальное исследование «Материалы по изучению озер, займищ, болот и торфяников Западно-Сибирской лесостепи»: 73 страницы текста в «Ученых записках Пермского университета» (Т. III, вып. I). Вот только публикация была осуществлена лишь в 1937 г. Так А. А. Генкель заявил о себе как ботаник-болотовед.

В 30-е гг. А. А. Генкель, ученик П. Н. Красовского, вел исследования в Предуралье – недалеко от места учебной практики. В них участвовали сотрудники кафедры морфологии и систематики растений, а также Биологического научно-исследовательского института при университете.

Изучая болота, А. А. Генкель стремился учесть опыт других ученых, в частности ботаника-болотоведа В. С. Доктуровского (1884–1935), который одним из первых в нашей стране применил метод спорово-пыльцевого анализа.

Этот метод Генкель успешно использовал при исследовании торфяников карстовых воронок Кунгурской лесостепи. Его работа «Торфяники воронок Кунгурского карста» опубликована посмертно в 1957 г. в научном журнале «Землеведение» (№ 4. С. 81–83) и стала его лебединой песней. А. А. Генкель пришел к заключению, что торфы хранят «записи» прошлого данной территории. По сохранившимся в торфе спорам и пыльце растений можно составить представление о былой растительности и, стало быть, о климатической обстановке, какой она была на Земле в отдельные исторические периоды.

Также посмертно, в 1974 г., опубликована работа А. А. Генкеля «Болота Пермской области». Она напечатана в «Ученых записках Пермского педагогического института» (Биогеография и краеведение. 1974. Т. 131, вып. 2. С. 4–85).

Работа была написана в начале 40-х годов. Долгое время считалась утраченной. Была обнаружена при разборе архива П. Н. Красовского. Отредактировал ее и подготовил к печати Г. А. Воронов, племянник А. А. Генкеля, ныне профессор Пермского университета. Рукопись просмотрена известным ботаником-болотоведом М. И. Нейштадтом и П. А. Генкелем, они сделали ряд ценных замечаний.


Хотя со времени написания работы прошло более полувека, однако и сегодня идеи, изложенные в ней, нисколько не устарели. Работа дает ясное представление о ландшафтном размещении болот в Пермской области. Выявлены наиболее распространенные типы болот, выяснены основные черты состава и характера залежей торфа. Данные о возрасте торфяников Пермского Прикамья увязаны с общепринятыми данными о возрасте болот других местностей. Охарактеризован растительный покров болот и торфяников. Работа завершается данными о площадях болот, глубине и запасе торфа по административным районам края.

Эта работа, несомненно, послужила бы хорошей основой докторской диссертации, которую имел в виду представить А. А. Генкель.

А. А. Генкелю были присущи широта научных взглядов, склонность к обобщениям, смелая научная догадка, увлеченность ботаникой, достигавшая нередко большого эмоционального накала. Все это характеризует Алексея Александровича как ученого-романтика в лучшем значении этого слова (Данилова М. М. и Пономарев А. Н. Памяти Алексея Александровича Генкеля // Ботанический журнал. 1962. Т. XL, VII. С. 1393–1394).

А. А. Генкель отдавал много сил постановке учебной работы. В учебном процессе, в частности, отводил значительное место экскурсиям, ближним и дальним. Так в 1937 и 1938 гг. Генкель ездил со студентами в Крым и на Кавказ. Будущие естественники побывали в Адлеровском дендрологическом парке, Никитском и Батумском ботанических садах, поднимались в горы, увидели богатый мир субтропиков.

Со студентами старших курсов были организованы поездки по специальной программе. В 1935 г. биологи-старшекурсники провели ботанические исследования в песчаной пустыне Каракумы, а в 1936 г. проложили ботанический профиль через Зайсанскую котловину в Казахстане.

Генкель организовал несколько болотоведческих экскурсий, Студенты-ботаники познакомились с висячими болотами в окрестностях горы Яман-Тау на Южном Урале. Желающие стать ботаниками-болотоведами совершили предметную поездку в Белоруссию (районы Гомеля, Могилева, Витебска, Борисова), где интересовались опытом применения спорово-пыльцевого анализа при исследовании торфов.


По примеру одного из своих учителей, профессора В. Н. Беклемишева, на ботанических экскурсиях Генкель знакомил студентов не только с флорой, но и с геологией, геоморфологией и другими природными особенностями местности, формируя у студентов комплексное представление территории. Экскурсии способствовали расширению ботанико-географического кругозора будущих специалистов.

Заведовавший кафедрой ботаники в 1929–1932 гг. профессор В. И. Баранов в воспоминаниях писал, что А. А. Генкель уделял особое внимание большому практикуму для будущих специалистов. Ведь от качества его проведения зависело, насколько разнообразными и прочными станут знания студентов об отдельных видах флоры.

Педагогический процесс был для Генкеля своего рода творчеством. Он вообще был творческим человеком – любителем и тонким ценителем литературы и театра.

Со студенческих лет он активно участвовал в университетском драматическом кружке, поначалу как актер, а затем и как талантливый режиссер. Почти на профессиональном уровне были поставлены им на университетской сцене пьесы Гольдони «Слуга двух господ», Мольера «Лекарь поневоле», Островского «Гроза». Увлечение театром впоследствии поставило его перед выбором – театр или наука? С личной режиссерской переработкой романа Д. Лондона «Мартин Иден» в пьесу Генкель отправился в Москву в Государственный институт театрального искусства. Его приняли на режиссерское отделение. Но победила любовь к ботанике – Алексей Генкель остался верен ей.

Алексей Александрович занимался и литературным творчеством. Он написал историю естествознания в комическом плане в стихах. Сочинял стихи и для маленькой дочери Ирины. Некоторые из них напечатаны в книжке «Морозко», вышедшей в Свердловске. Для детей сочинил пьесу «Весенний хоровод», в которой действуют и подснежник, и первый гриб, и лягушка, и многие другие персонажи.

И еще из жизни Алексея Александровича Генкеля.

22 июня 1941 г. началась Великая Отечественная война.

В университетском клубе состоялся митинг. Выступил на нем и А. А. Генкель. Заявил, что добровольно идет на фронт. Тут же, в клубе, А. А. Генкель, Д. И. Букирев, К. Ф. Калмыков и еще несколько человек написали заявления и пошли в военкомат.

Друзья уговаривали Алексея Александровича остаться на работе в университете, сотрудники райвоенкомата убеждали, что ученые в тылу нужнее, но он упорно продолжал добиваться отправки на фронт.


7 августа А. А. Генкель был призван в армию. Приступил к работе в госпитале в качестве начальника материального снабжения. Вскоре этот госпиталь был расформирован. Алексею Генкелю предложили вернуться на работу в университет, но он отказался.

В дождливый октябрьский день Генкель с эшелоном уехал на восток. Служил в Свердловске, Уфалее, Уфе. Наконец его отправили в школу минометчиков в Оренбурге, которую окончил в звании младшего лейтенанта.

Из писем комиссара батальона известно, что и в военных условиях А. А. Генкель остался верен себе: чувство товарищества и веселость не покидали его. Он заботился о своих мальчиках-бойцах, воспитывал их, как раньше воспитывал студентов. Человек сугубо мирной профессии, гуманист, педагог и ученый, он становился воином, готовым выполнить свой гражданский долг. С фронта писал брату: «Я буду считать свою жизнь не напрасно прожитой, если мне удастся спустить на головы фашистских мерзавцев несколько десятков осколочных мин».

На фронте А. А. Генкель сильно простудился и 14 мая 1942 г. умер в полевом госпитале от воспаления легких. Похоронен в д. Средней Верховского района под Орлом. В Верховской школе создан музей боевой славы, в котором один из стендов посвящен истории жизни нашего земляка А. А. Генкеля.

Алексей Александрович Генкель погиб в расцвете лет и таланта. Ему было всего 34 года. Мы помним А. А. Генкеля. Память о нем, человеке редкого обаяния, живет в наших сердцах.


О. И. Богословская


М. А. ГЕНКЕЛЬ – ЗАВЕДУЮЩАЯ КАФЕДРОЙ


РУССКОГО ЯЗЫКА И ОБЩЕГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ


«ЗОЛОТОЙ ВЕК» ЕЕ КАФЕДРЫ

Мария Александровна Генкель – типичный представитель династии ученых Пермского университета Генкелей, для которых свойственны широкая эрудиция, альтруизм, демократизм и подлинный гуманизм.


В многогранной университетской школе М. А. Генкель особое место занимает такая сторона ее деятельности, как заведование кафедрой русского языка и общего языкознания. В течение 14 лет – с 1958 по 1972 г. – возглавляла Мария Александровна этот большой и интересный коллектив.

Кафедра русского языка и общего языкознания ведет свое начало – вместе с филологическим факультетом и самим университетом – с 1916 г. В первые десятилетия существования факультета здесь работали замечательные петербуржцы, впоследствии гордость отечественной науки, академики С. П. Обнорский, Л. А. Булаховский, К. К. Буга – основоположник сравнительно-исторического литовского языкознания, а также профессор А. В. Миртов, доцент П. Г. Стрелков. Они заложили основы тех научных направлений, которые впоследствии стали для кафедры ведущими.

После целого ряда преобразований вуза кафедра русского языка и общего языкознания возрождается после Великой Отечественной войны, в 1946 г. первым ее заведующим и организатором стал доцент Иван Михайлович Захаров.

В послевоенные годы работа кафедры развертывается по двум основным направлениям: продолжается изучение стилистики, начатое И. М. Захаровым, и пермских диалектов.

Во второй половине 40-х годов диалектологи включились в работу по подготовке Диалектологического атласа русских говоров европейской части Союза, проводимую Академией наук СССР. Под руководством доцента Ф. Л. Скитовой ежегодно организуются экспедиции преподавателей и студентов по сбору материала для атласа. Проблеме взаимодействия литературного языка и диалектов посвящены теоретические изыскания Ф. Л. Скитовой. С 1961 г. начинается работа над уникальным недифференциальным словарем нового типа – «Словарем говора деревни Акчим Пермской области».

Традиции исследования памятников Пермского края, заложенные доц. К. А. Федоровой в 50-е годы, в последующем продолжены доц. Е. Н. Поляковой, в работах которой исследуются важные вопросы становления литературного языка в период формирования русской нации.

Вопросы синтаксиса диалектной речи изучаются доц. Н. П. Потаповой; проблемы диалектной лексики, позднее социолингвистики, разрабатываются доц. Л. А. Грузберг; над вопросами диалектного словообразования работает ст. преп. А. А. Мошева; литературная разговорная речь в ее территориальных разновидностях – с учетом социально-психологических факторов и применением как традиционных, так и новейших лингвистических методов – исследуется доц. Т. И. Ерофеевой.

Разработка проблем стилистики на кафедре, в послевоенные годы связанная с именами И. М. Захарова и П. Г. Стрелкова, продолжает плодотворно развиваться в последующие десятилетия. Она представлена трудами по функциональной стилистике проф. М. Н. Кожиной, исследованиями по стилистике художественной публицистической и научной речи доцентов М. Ф. Власова, М. П. Котюровой, О. И. Богословской, ст. преп. Н. В. Кириченко.

В работах М. Н. Кожиной разрабатываются важнейшие вопросы теоретической стилистики; при этом изучение их осуществляется как комплексное, основанное на использовании методов не только собственно лингвистических, но и психологии, статистики и т. д.

Иван Михайлович Захаров, превосходный стилист и методист в области современного русского языка, и при этом человек редкого обаяния, сумел создать на кафедре подлинно творческую атмосферу. Почти все члены кафедры были его учениками. Все его «девчурочки», как он называл своих сотрудниц, работали с воодушевлением. Иван Михайлович требовал полной отдачи сил. «Иван Михайлович, – пеняла ему М. А. Генкель, – Вы лишаете «своих девчурочек» личной жизни». – «Их личная жизнь, – отвечал Иван Михайлович,– научная работа. А наука требует жертв».

В 1956 г. М. А. Генкель приглашают на кафедру русского языка и общего языкознания Пермского университета. Через 2 года после смерти И. М. Захарова она становится во главе кафедры.

Мария Александровна быстро вошла в атмосферу университетской жизни и завоевала симпатии своих коллег.

Языковед большой научной эрудиции, широких лингвистических взглядов, М. А. Генкель ведет в университете ответственнейшие в теоретическом и методологическом отношении курсы общего языкознания, истории языкознания. Она щедро делится со студентами богатством своих знаний, воспитывает в них любовь к отечественной науке.

Благодаря энергичнейшим усилиям Марии Александровны кафедра русского, языка и общего языкознания из года в год пополняется талантливыми перспективными преподавателями, интенсивно развиваются научные направления. 60-е годы на кафедре – годы больших творческих достижений.

М. А. Генкель представляла собою своеобразный и весьма демократический тип заведующего кафедрой, который в научном плане предоставлял своим коллегам возможность свободного творческого волеизъявлении и способствовал росту каждой яркой индивидуальности.

Сама Мария Александровна называла свою кафедру «парсимфонсом» – «оркестром без дирижера», где каждый музыкант ответственно и творчески ведет свою партию и вместе с тем органически сливается с ансамблем, играет в унисон.

Действительно, каждый работал в своей области.

Диалектологи с энтузиазмом изучают русскую речь Прикамья: разговорно-литературную речь, городское просторечие, профессиональные языки и территориальные диалекты. Фундаментально исследуется лексика Пермского региона. Наряду с Акчимским словарем – словарем полного типа говора одной деревни (главный редактор доц. Ф. Л. Скитова, зам. редактора доц. Л. А. Грузберг) – составляется Чердынский словарь – дифференциальный словарь народных говоров бывшей Чердынской земли (руководитель доц. К. А. Федорова, затем доц. Н. П. Потапова), а также полный (недифференциальный) словарь одного носителя акчимского говора. Во II половине 60-х годов под руководством доц. Т. И. Ерофеевой развертывается работа по изучению языка города, включая профессиональные языки, жаргоны и арго.

На 60-е годы приходится и период особенно интенсивных научных исследований в области стилистики. На кафедре всесторонне разрабатывается важнейшая тема, утвержденная координационным планом Минвуза и Академии наук, «Закономерности функционирования языка в его разновидностях и их эволюция» (руководитель проф. М. Н. Кожина). В этом (или близком к нему) направлении работают доценты М. Ф. Власов, А. И. Шорина, М. П. Котюрова, О. И. Богословская, ст. преп. Н. В. Кириченко.

Новые сотрудники кафедры разрабатывали каждый свою тему: Л. Н. Мурзин занимается теоретическими проблемами синтаксиса, смыкающимися с вопросами лингвистики текста и семантики языка; Л. В. Сахарный – проблемами психолингвистики; С. Ю. Адливанкин – историей праславянской фонетики.

Сама М. А. Генкель занимается стилистикой художественной речи.

Как заведующая кафедрой она всемерно способствует учебно-педагогическому и научному росту руководимого ею коллектива. В числе оригинальных в этом плане ее начинаний энергичные хлопоты по устройству быта своих сотрудников (каждый случай получения квартиры членом кафедры отмечается как общий праздник), «нелегальная аспирантура» – когда «кафедрал», диссертация которого была близка к завершению, получал годичный отпуск, а остальные члены кафедры – при общем их согласии – выполняли его учебную нагрузку.

Немалая заслуга ее и в том, что на кафедре русского языка и общего языкознания появляется первый в истории факультета доктор филологических наук – языковед. В 1969 г. М. Н. Кожина, к этому времени автор трех монографий, получивших широкий резонанс не только в отечественной, но и мировой лингвистике, защищает докторскую диссертацию по теоретическим проблемам стилистики. Вслед за тем на кафедре заканчиваются еще две докторские диссертации (Л. В. Сахарного и Л. Н. Мурзина), авторы которых развивают оригинальные лингвистические концепции; одна за другой защищаются кандидатские диссертации.

К концу пребывания Марии Александровны на посту заведующей кафедрой все сотрудники имели степень кандидата наук, а четверо – М. Н. Кожина. Е. Н. Полякова, Л. Н. Мурзин и Л. В. Сахарный – доктора филологических наук.

Оригинальной была и кадровая политика М. А. Генкель. Мария Александровна, как она сама говорила, взяла курс на «маскулинизацию», считая, что это необходимо для ежегодного выезда в колхозы, участия в строительстве новых корпусов ПГУ и т. д. Л. Н. Мурзин, Л. В. Сахарный, С. Ю. Адливанкин – разносторонне одаренные люди – внесли в жизнь кафедры и факультета новую, жизнерадостную струю.

Возрос не только общий тонус учебно-педагогической и научной работы (С. Ю. Адливанкин впервые в истории факультета читает сложный историко-теоретический курс «Введение в славянскую филологию»); оживилась вся жизнь на факультете (стенная печать, художественная самодеятельность и т. д.).

Мария Александровна, расширяя состав кафедры, проявляет научно-педагогическую интуицию и большое доверие к новым ее членам. Порою не обходится и без юмора.

Вот сцена из тех времен. Мария Александровна идет к ректору университета Ф. С. Горовому представлять Л. В. Сахарного, аспиранта филфака Уральского университета, впоследствии доктора филологических наук, профессора ЛГУ.

– Федор Семенович, Вам нравится этот молодой человек?

– Очень нравится.


– Так возьмем его на работу?

– Возьмем.

– Ставка найдется?

– Конечно, найдется.

– А квартира?

– Вот этого нет. Правда, есть одна неблагоустроенная, но от нее все отказываются.

– Крыша, стены, окна есть?

– Конечно. Но нет водопровода...

– Ну что стоит такому молодцу принести домой пару дружков воды?..

При каждой встрече с Марией Александровной Л. В. Сахарный, проработавший в ПГУ 12 лет и именно здесь выросший в крупного ученого, вспоминает о той чудесной ауре, которая царила на кафедре в 60-е годы. Недаром кафедралы называют то время «золотым веком» кафедры.

Иллюстрацией атмосферы дружбы, взаимовыручки, товарищества на кафедре может служить, в частности, факт «особого» выпуска научного сборника тех лет. Географы не успели собрать свой том «Ученых записок», редакционно-издательский отдел ПГУ предложил лингвистам срочно подготовить свой выпуск. Остались «ночевать» на кафедре. Завершали, редактировали, печатали на машинках статьи свои и своих коллег. К утру сборник был готов. Впоследствии известный лингвист Р. Р. Гельгардт писал Марии Александровне: «Сборник отлично отредактирован».

1970 год. Кафедра отмечает день рождения своего заведующего. Пришли поздравить старого друга профессора Г. А. Максимович и А. Н. Пономарев. И много смеялись, когда вместо официальных речей слушали остроумные куплеты дружеского трио, затем рассматривали стенную газету. В центре ее – рисунок лодки, в ней – кафедралы. Мария Александровна – капитан, смотрит в подзорную трубу, гребцы – кафедралы – дружно налегли на весла. Плывут к новым открытиям...

Другой сюжет: Мария Александровна держит на коленях младенца и поит его из соски. Подпись: «Так вскармливают докторов наук». Третий сюжет: Мария Александровна вальсирует с Д. Н. Маминым-Сибиряком...

Еще в 1964 г. по предложению акад. Б. А. Ларина Мария Александровна начинает работу над составлением словаря по произведениям Д. Н. Мамина-Сибиряка. Вокруг нее группируется большой коллектив студентов, увлеченно работающих под ее руководством.

Итогом многолетней упорной работы явился уникальный «Частотный словарь романа Д. Н. Мамина-Сибиряка “Приваловские миллионы”», имеющий важное значение для решения многих теоретических вопросов лингвистики, истории литературного языка и языка художественных произведений.

Словарь выходит из печати в 1974 г. Научным подвигом ученого назвали это знаменательное событие коллеги М. А. Генкель.

...Растут зональные и международные связи кафедры. Ее сотрудники – профессора М. Н. Кожина, Л. Н. Мурзин, Л. В. Сахарный – принимают участие в работе международных симпозиумов и конгрессов. Доценты Л. А. Грузберг, Т. И. Ерофеева, Н. П. Потапова преподают русский язык за рубежом.

На факультете организуются межвузовские конференции. Особенно представительной и интересной оказывается IX зональная конференция 1970 г., посвященная актуальным проблемам лексикологии и лексикографии.

Мария Александровна успевает повсюду: она еще и руководитель философского семинара, и долгие годы бессменный редактор «Ученых записок» факультета, и один из активнейших популяризаторов научных знаний.

М. А. Генкель так много сделала для роста кафедры русского языка и общего языкознания, что вслед за М. И. Захаровым – первым заведующим – ее можно считать одним из создателей этой одной из самых многочисленных и творческих кафедр в университете. К 70-м годам здесь «...сложился сплоченный исследовательский коллектив, умеющий работать целеустремленно и направлять свои усилия на рождение совместно изучаемых лингвистических проблем» (проф. ЛГУ Н. А. Мещерский).

«Удивительный человек – Мария Александровна!», «Неповторимая Мария Александровна», – говорят о ней. Гармонично сочетаются в ней принципиальность и прямота, чуткость и доброта человека бескорыстного, самоотверженного. Бескомпромиссная, порою даже резкая в своих оценках, она всегда первая приходит на помощь человеку, попавшему в беду. Она просто не может жить, не опекая кого-нибудь, не помогая словом и делом, чего бы это ни касалось – «мук ли творчества» или «семейных печалей», – близким и далеким, знакомым и незнакомым людям. Острый ум, оригинальнейший язык, поразительная способность решать дела быстро и вдохновенно делают общение с ней радостным и плодотворным.

Вспоминаю свою первую встречу с Марией Александровной. После окончания аспирантуры я получила направление на работу в Грозненский педагогический институт.

Далекий Кавказ... Середина учебного года. Предстоит чтение серьезных дисциплин на старших курсах. Языкознание, история литературного языка... Мне посоветовали обратиться за напутствием к Марии Александровне Генкель (она работала тогда в пединституте).

И вот я у нее. Мария Александровна встретила приветливо, как ни в чем не бывало открыла «архив» – большой ящик письменного стола. Протянула мне «материалы»: лекции и книги по истории языкознания; предложила ряд добрых советов – благословила на педагогическую стезю. Воспоминание об этом подарке судьбы живет в моей памяти как знак безграничной щедрости человеческого сердца...

Сегодня, уже много лет, Мария Александровна, как принято говорить, «на заслуженном отдыхе», но до сих пор ни одно большое событие на кафедре не обходится без того, чтобы кафедралы (так называла она своих коллег) не вспоминали о ней с неизменной благодарностью. Немало среди ее бывших учеников известных лингвистов, не без влияния своего Учителя посвятивших жизнь служению Науке. Среди них кандидаты филологических наук А. И. Шорина, Л. А. Грузберг, А. А. Мошева, доктор филологических наук Е. Н. Полякова (Пермский университет); кандидаты филологических наук А. И. Борисова, А. А. Грузберг, Т. И. Гаевская, А. Е. Еремина, доктор филологических наук С. Г. Гаврин (Пермский педагогический институт); доцент Л. К. Андреева (Владимирский педагогический институт) и многие другие.

В 1982 г. на базе кафедры русского языка и общего языкознания возникают две новые: русского языка и стилистики во главе с доктором филологических наук профессором М. Н. Кожиной и общего и славянского языкознания; заведующий – доктор филологических наук профессор Л. Н. Мурзин.

Но это уже другая, сегодняшняя история лингвистических кафедр...


Л. Ф. Еремина


Я БЛАГОДАРНА СУДЬБЕ...

Изучению диалектов русского языка М. А. Генкель посвятила почти два десятилетия.


Первый опыт относится еще ко второму курсу аспирантуры – на кафедре русского языка Московского педагогического института им. А. С. Бубнова (позднее институт им. В. И. Ленина). Мария Александровна выезжала в экспедицию в Ростовскую область, где изучала казачьи говоры. В результате появилась статья «Описание говора деревни Тарасовка Миллеровского района Ростовской области», посвященная взаимодействию русских казачьих говоров и диалектов обрусевших украинских переселенцев.

Статья была сдана в 1941 г. в «Ученые записки Пермского государственного педагогического института», где Мария Александровна работала после окончания аспирантуры. С началом Отечественной войны издание научных трудов было сокращено, и набор очередного тома ученых записок, к сожалению, был рассыпан.

Начав работу в ПГПИ, М. А. Генкель занялась изучением местных диалектов. Ею был собран большой фактический материал по литературным источникам (все тома «Записок Уральского общества любителей естествознания», словарь Даля и др.), которые отражали характерные черты пермских говоров.

Все эти материалы были переданы Р. Р. Гельгардту, который подготовил текст статьи «Из материалов по диалектологии Пермского края», опубликованной в «Ученых записках ПГПИ» в 1945 г. Мария Александровна не сочла возможным поставить свою фамилию рядом.

В ноябре 1939 г. члены кафедры русского языка Пермского пединститута – М. А. Генкель, А. А. Васильева и заведующий кафедрой А. И. Ефимов – были командированы в Ленинград для участия в I диалектологической конференции. (В 1-й диалектологической конференции в Ростове-на-Дону кафедра не участвовала.)

На конференции обсуждались вопросы, касающиеся сбора материалов для Атласа русских народных говоров. Профессором Б. А. Лариным была предложена программа-вопросник для сбора материала, обсуждался принцип обследования деревень: каждая точка должна отстоять от другой на расстоянии 15 км. Конференция затягивалась. В то время действовал строгий указ о наказании за нарушение трудовой дисциплины. Его называли «6 на 25»: опоздавший на работу или нарушивший сроки командировки подвергался наказанию: в течение 6 месяцев у него удерживали 25% зарплаты. Как впоследствии рассказывала Мария Александровна, А. И. Ефимов заявил: «Поскольку 2/3 кафедры находятся в Ленинграде, то нас не накажут и не уволят». И, действительно, никто наказан не был.

А по возвращении из Ленинграда члены кафедры, полные энтузиазма и горячего желания работать по сбору материала для Атласа, начали готовиться к проведению диалектологических экспедиций.

В декабре того же года М. А. со студентами второго курса выехала в первую диалектологическую экспедицию в Чусовской район Пермской области. Она пригласила принять участие в этой экспедиции известного фольклориста-краеведа В. Н. Серебренникова (псевдоним Аргентов). Серебренников с шестью студентами отправился в село Верхнее Калино. Им облегчало сбор материала то, что у них была гитара и они давали концерты крестьянам. А М. А. Генкель проследовала со студенткой в деревню Копально. Время было трудное, и бытовые условия оставляли желать лучшего. Так, М. А. Генкель и ее попутчица получили «от щедрот» председателя колхоза на неделю две буханки хлеба, два литра молока и два килограмма пшенной крупы. Жили в правлении колхоза, приходилось спать на голом полу, без тюфяков и подушек...

Собранный экспедицией материал, как и в дальнейшем, был отправлен в Ленинград в Институт русского языка АН СССР.

А вскоре началась война, и работа по обследованию местных диалектов и сбору материала для Атласа была прекращена.

В 1943 г. в Вологде состоялась III диалектологическая конференция. В ней от кафедры участвовала только Мария Александровна, она выступила с докладом по топонимике Пермской области.

Только в 1947 г. возобновились экспедиции – М. А. Генкель с аспиранткой Л. Ф. Фоминой отправились в деревню Рассохи Кишертского района Пермской области. Экспедиция прошла успешно. Кроме необходимого материала для вопросника был собран и большой фольклорный.

Последующие выезды М. А. Генкель с Л. Ереминой (в девичестве Фоминой) состоялись в 1948 и 1950 гг. Они обследовали диалекты села Усть-Кишерть, деревень Камаи, Верхние Частые, Нижние Частые, Грибушино.

Пройдя по обоим берегам Сылвы, они установили, что прослеживаются два колонизационных потока населения. По правому берегу Сылвы расположены деревни с произношением твердых заднеязычных согласных («Ванька», «молочка»), т. е. проживает коренное население, а на левом – потомки крепостных крестьян, привезенных Демидовыми из южных русских губерний – Орловской, Тульской и др. (говорят «Ванькя», «молочькя», «тетрадочкя»).

Эти этнографические наблюдения с заполненными вопросниками были отправлены в Ленинград, и кафедра русского языка получила интересный документ за подписью директора Института русского языка АН СССР Ф. П. Филина. «Директору Молотовского государственного педагогического института – Институт русского языка Академии Наук СССР получил от кафедры русского языка руководимого Вами педагогического института копии диалектологических материалов, которые представляют собой ответы на «Программу собирания сведений для диалектологического атласа русского языка». Выражая благодарность за предоставленные материалы, Институт русского языка просит Вас и в дальнейшем оказывать поддержку доцентам М. А. Генкель, Л. Ф. Фоминой и другим членам кафедры русского языка, занимающимся изучением местной народной речи и собиранием материала для диалектологического Атласа, составление которого является одной из важнейших задач советского языкознания».

В 1956 г. Мария Александровна перешла в Пермский университет и летом этого же года выехала в свою последнюю экспедицию в деревню Ракшино Коми-Пермяцкого национального округа.

В 1958 г. М. А. Генкель стала заведовать кафедрой русского языка и общего языкознания Пермского университета.

Диалектологическое направление в научной работе кафедры, заложенное Ф. Л. Скитовой, продолжало развиваться. Защитили диссертации Ф. Л. Скитова, А. П. Шварц, Л. А. Грузберг.

Шла подготовка к изданию полного словаря деревни Акчим Красновишерского района, начатого Ф. Л. Скитовой еще в 1949 г., продолжался сбор материалов для диалектологического Атласа русского языка. К концу 50-х годов к этой работе была привлечена кафедра русского языка Казанского университета и вскоре она была завершена.

Мария Александровна, понимая, что по семейным обстоятельствам ей не удастся часто выезжать в экспедиции, сменила диалектологическую тему на статистическое направление, не оправдав надежд ведущих специалистов-диалектологов профессоров Б. А. Ларина и Ф. П. Филина, пытавшихся привлечь М. А. Генкель в докторантуру Института русского языка АН СССР.

В 1974 г. вышел в свет «Частотный словарь романа Д. Н. Мамина-Сибиряка “Приваловские миллионы”» М. А. Генкель – плод ее работы над докторской диссертацией.


Ученики Марии Александровны и все, кто с ней работал, высоко ценили ее эрудицию, доброжелательность, умение завязывать контакты и вместе с тем простоту общения, человечность. Она делилась с нами не только теоретическими знаниями, но и опытом практической работы по диалектологии. Была компанейским человеком и, как великий оптимист, легко и весело переносила все неудобства экспедиционной жизни.

Под словами одного из коллег Марии Александровны: «Я БЛАГОДАРЕН СУДЬБЕ, ЧТО ВСТРЕТИЛ НА СВОЕМ ЖИЗНЕННОМ ПУТИ ТАКОГО ЧЕЛОВЕКА» – подписались бы многие, кто ее знает.


Е. Ф. Поршнева


ИРИНА АЛЕКСЕЕВНА ГЕНКЕЛЬ

Ирина Алексеевна Генкель (1930–1984) – единственная дочь Алексея Александровича Генкеля и его жены Галины Диодоровны.

Как вспоминает М. А. Генкель, Ирочка была спокойным и даже несколько апатичным ребенком. Но, по моим впечатлениям, в школе Ирина была не только послушной и исполнительной девочкой, она отличалась жизнерадостностью, блистала ответами по истории, литературе, немецкому языку. Знала наизусть роман Пушкина «Евгений Онегин», пела немецкие песенки на уроках немецкого, была активным участником драмкружка и школы бальных танцев. В ней сочетались как общие для всех Генкелей черты: интеллигентность, воспитанность, трудолюбие, – так и индивидуальные качества – меланхоличность, голубиная кротость, пребывание в мире грез и мечтаний, сентиментальность, детская незащищенность, доверчивость, неумение разбираться в людях и сложных жизненных ситуациях.

Окончив школу, Ира поступила на исторический факультет Пермского университета, впоследствии в заочную аспирантуру. Она успешно сдала все необходимые экзамены, но, имея слабое здоровье, была не в состоянии написать диссертацию. По окончании вуза по распределению работала в школе г. Оханска. Будучи мягкой по натуре, она не справилась с дисциплиной на уроках и ушла из школы, чтобы больше туда не возвращаться.


Ирина несколько лет работала в библиотеке мединститута и блестяще читала публичные лекции. А затем вернулась в родной университет в качестве лаборанта кафедры немецкой филологии. Последнее место ее работы – лаборант кафедры истории партии политехнического института. Работая там, она самозабвенно пела в институтском хоре.

Унаследовав от отца веселость характера и остроумие, Ира была душой тесной дружеской компании, но становилась застенчивой и робкой среди незнакомых людей. К тому же она была патологически рассеянной. Так, уезжая из Москвы в Пермь, она непременно садилась не в тот поезд. Находясь в цехе телефонного завода, ухитрялась засунуть палец под штамповальный станок... Не умея плавать, бодро воскликнула: «Тетя Оля! Поплывем!» – и – с обрыва в реку... Ольга Александровна, отличный пловец, спасла ее...

Ирина всегда была готова помочь людям: ухаживала за больными коллегами, помогала беспомощным старикам. Огромный нерастраченный запас нежности, любви она отдавала своим племянникам. Многие ее называли тургеневской девушкой. Не имея ученой степени и звания, Ирина обладала талантом человеческого общения, и за это ее очень любили.

Она стоически переносила смертельную болезнь – рак легкого. Все говорила: «Хоть бы еще годика три пожить. Посмотреть на солнышко, траву, любимых родственников».

Ирина совершила героический подвиг: нашла могилу отца, умершего на передовой в 1942 г. Она самозабвенно любила его, культу его личности была посвящена вся ее жизнь. Школьники-следопыты деревни Средней Верховского района Орловской области писали ей: «Мы узнали о замечательном человеке, офицере, о его замечательной жизни. Стараемся быть хоть немного похожими на Вашего отца».


М. Н. Прокопьев


Г. А. ВОРОНОВ: ОПЫТ ПРАКТИЧЕСКОЙ ЭКОЛОГИИ


С юных лет Георгий Анатольевич целеустремленно и последовательно работает в избранном научном направлении. В школьные годы – кружок юннатов, ассистирование отцу. После окончания школы он поступает на географический факультет МГУ.

В студенческие годы и позже ежегодно выезжал в экспедиции: Азербайджан, Горный Алтай, Гиссарский хребет и Памиро-Тянь-Шань, Красноярский край, Тува, Рязанская, Калининская и Пермская области – последнюю он исходил вдоль и поперек почти всю. Стал опытным полевым работником и организатором, в странствиях закалил себя.

В Москве ему посчастливилось учиться у выдающихся ученых, с которыми случались и личные беседы, дискуссии, когда они посещали дом его отца; доводилось студенту Воронову и самому бывать у них. Это А. Н. Формозов, С. П. Наумов, М. В. Шеханов, В. Ф. Ларионов, Л. П. Никифоров, А. М. Чельцов-Бебутов, Н. А. Гладков, С. Е. Клейненберг, С. Н. Варшавский, А. П. Кузякин и др. Конечно, большое влияние оказывал на него и отец – биолог А. Г. Воронов. У него, например, юный Георгий учился лекторскому мастерству, приемам писания книг, статей и т. д. В зрелые годы он продолжал встречаться с замечательными учеными: академиками В. Н. Большаковым, А. В. Яблоковым, крупными географами и биологами А. М. Рябчиковым, М. П. Лаптевым, И. П. Герасимовым, Н. В. Тимофеевым-Ресовским, Л. Н. Гумилевым и др.

В 1960 г. он закончил МГУ по специальности «Физическая география» со специализацией по кафедре биогеографии. Был направлен на работу в Иркутский институт географии Сибири и Дальнего Востока Сибирского отделения АН. На начинающего талантливого ученого там обратили внимание и приняли в аспирантуру. За полгода до окончания аспирантуры он уволился и по приглашению своего научного руководителя Н. Ф. Реймерса начал работать младшим научным сотрудником Сахалинского комплексного научно-исследовательского института. Впоследствии отношения с Николаем Федоровичем Реймерсом переросли в постоянные дружбу и сотрудничество, продолжавшиеся более 30 лет, до смерти Н. Ф.

60-е для Г. А. – это годы научных успехов и счастья в личной жизни. Была написана и сдана в печать монография «Грызуны и насекомоядные Верхней Лены» (1963, в соавторстве с Н. Ф. Реймерсом), появились первые статьи (в настоящий момент их опубликовано около 200). В 1962 г. состоялся его брак по любви с Ольгой Ивановной Алисевич. В 1964-м родилась дочь Галина, в 1965 защищена диссертация на соискание ученой степени кандидата биологических наук. Материально молодой семье жилось на Сахалине нелегко, но зато было моральное удовлетворение от интересной и продуктивной работы.

Затем последовало возвращение в Пермь и 10 лет работы (1966–1976) в Пермском педагогическом институте. В 1976 г. Г. А. переходит в Пермский госуниверситет, где сначала работает в должности доцента на кафедре физической географии. Далее – деятельное участие в организации кафедры биогеоценологии и охраны природы, заведующим которой он избирается сразу по ее открытии в 1977 г. В течение последних 18 лет широко развивается его творческая научная деятельность, направленная на сохранение естественной природной среды. Он проявляет себя отличным организатором. Будучи депутатом областного Совета и заместителем председателя комиссии по вопросам экологии и природопользования (1990–1994), поддерживает общественность области в борьбе против строительства атомной электростанции. Эта кампания окончилась победой.

Ведется планомерная природоохранная работа. К началу 80-х в Пермской области не было ни одного заповедника. Последовательно создаются заповедники Басеги (1982), Вишерский (1993), готовятся к открытию Сылвенский национальный парк, заповедник Кумикушский на границе Чердынского района и Коми-Пермяцкого автономного округа и др. Усилиями сотрудников кафедры под руководством Г. А. Воронова разрабатывается единая система охраняемых природных территорий. Постепенно расширяется их площадь.

Кафедра биогеоценологии и охраны природы завоевывает авторитет в научных кругах, а ее заведующий избирается членом различных обществ и советов. Он – член экспертного совета по географии программы «Университеты России», заместитель председателя секции физгеографии и природопользования и член Президиума Учебно-методического объединения университетов по высшему географическому образованию, член Совета по высшему экологическому образованию, сопредседатель Экопарламента бассейна Волги и Северного Каспия.

Коллектив кафедры выполняет работу по ряду экологических программ: регионально-федеральная программа «Экологическая безопасность Урала», программы по линии ЮНЕСКО «Человек и Биосфера», Областная экологическая программа и др.

Будучи деятельной натурой, Георгий Анатольевич стал инициатором создания ряда научных организаций: Пермского отделения териологического общества, секции биогеографии в Пермском обществе, которыми он сам руководит. Удостоен звания почетного члена Пермского общества охотников и рыболовов и Всероссийского общества охраны природы. Последнее наградило Г. А. двумя большими серебряными медалями.


В разные годы ему были вручены Диплом ВДНХ СССР и бессчетное количество почетных грамот от самых разных организаций и органов. Его давнее пристрастие и хобби собаки и конкретно: русско-европейская лайка. Является экспертом первой категории по охотничьему собаководству.

Георгий Анатольевич занимается популяризаторской деятельностью: читает публичные лекции по природоохранной тематике, выступает на телевидении, участвует в создании книг и брошюр научно-популярного характера. Так, является соавтором книг «География Коми-Пермяцкого автономного округа» (1992), «Животный мир Прикамья» (1989) и брошюры для младших школьников «О черном аисте и белом подснежнике» (1987).

Недавно Академический советник Международной академии наук высшей школы профессор Георгий Анатольевич Воронов отметил 60-летие. Он получил множество поздравлений научной общественности, местных властей, общественных организаций, коллег и учеников. Уважаемый возраст и послужной список могли бы позволить почивать на лаврах кому угодно, но не нашему юбиляру. Каждый, кто сталкивался с ним, знает, что он полон энергии, хорошего честолюбия и здоровой профессиональной агрессии, без которых сегодня не обойтись экологу-практику. Если он, конечно, как Георгий Анатольевич, целиком предан своему делу.

Поиск идет, борьба продолжается!


Р. А. Юшков


В ФИНЛЯНДИИ ДАВНЫМ-ДАВНО


(не из моих воспоминаний)

По вечерам, когда солнце садилось, на даче семьи Генкелей собирались меньшевики. Они по одному стягивались с окрестных деревень, где у них на чердаках и в подвалах были оборудованы конспиративные квартиры и подпольные типографии.

Гости небрежно бросали свои тросточки и широкополые шляпы в гамак и рассаживались в глубокие плетеные кресла, развалясь и закинув ногу на ногу.

Бабушкина мама и Надежда Константиновна Крупская разносили на серебряных подносиках чай и вазочки со сливовым вареньем. Кому-нибудь обязательно не хватало варенья, и он недовольно мычал и протирал платочком пенсне, пока бабушкина мама его не замечала.


Когда чай был выпит и булочки съедены, начинались споры о проблемах марксизма. Меньшевики волновались, кричали и иногда даже интеллигентно хлопали кулачками по столу, а Ленин сидел и улыбался, как будто его не так уж и занимали судьбы мира. Когда он начинал говорить, все замолкали и озадаченно теребили бородки. Заканчивая, Ленин добавлял: «Извините, я ках-тавлю...», – и опять лукаво улыбался.

Меньшевики его жалели и обычно сразу с ним соглашались. Только один меньшевик, Алексинский, нередко говорил: «А что, Ильич, выпей-ка вот лучше водки!» Но Ильич сразу делался всполошенным и отвечала «Нет! Я не пью! Алкоголь разрушает русскую революцию! Мне бы лучше еще кусочек баранины...»

Иногда играли в крокет; Ленин всегда больше всех хотел играть и заранее начинал нетерпеливо ерзать. «Хватит болтать свои меньшевистские глупости! – наконец кричал он.– Пойдемте же скорее!» – и первым бежал на площадку по клумбам и грядкам клубники.

Почти всегда дело кончалось тем, что зачинщик начисто продувал бабушкиному папе Александру Германовичу. «Не буду я больше играть в вашу буржуйскую игру!» – Ленин надувался и забрасывал молоток под крыльцо.

Это всех забавляло, особенно профессора Н. М. Книповича, который хохотал прямо до колик. «Это, поди, не бумагу переводить!» – говорил он Ильичу. Это был очень хитрый профессор, его даже выгнали из университета за политическую неблагонадежность, так что он нигде не работал, и бабушкин папа предложил ему пожить у себя на даче.

Книповичу понравилось на даче. В солнечную погоду они с женой только и делали, что поливали георгины. Бывало, уж клумбы размокнут как болото, а они впрягутся в тележку и возят, возят воду. Видя это, Ленин высовывался по пояс в окно и в сердцах кричал: «А ну, катитесь отсюда, клячи водовозные!..» Но он был добрым человеком и, несмотря на то, что язвительный профессор порядком отравлял ему время изгнания, Ленин не мог долго сердиться на него и потом в каждом письме осведомлялся: «А как там водовозные клячи поживают?..»

...Под настроение гости пели. Но это редко удавалось, потому что стоило какому-нибудь отзовисту или ликвидатору достать гитару и затянуть какой-нибудь пошлый романсик, как Ленин вскакивал и перебивал: «Нет-нет, товарищи, будем петь “Есть на Волге утес”! А вот еще “Варшавянка” – захватывающая песня!..» И все тогда уныло говорили: «Да нет, что-то сегодня петь не хочется...»

За полночь революционеры расходились, запутывая следы, а Генкели и Ульяновы ложились спать. На бегущих меньшевиков лаяли в темноте собаки, заставляя их плутать в кустах и рвать штаны.

По утрам Ленин работал. И после обеда тоже. Горничная приносила ему еду во флигель. Он даже ел, не отрываясь от судеб человечества.

Надежде Константиновне надоедало, что Ильич все пишет и пишет в своей тетрадочке, и она уходила с бабушкиной мамой Анной Алексеевной Генкель гулять в сад или в лес.

Они гуляли, собирали грибы и разговаривали о самых бытовых вещах, будто были вовсе и не женами передовых людей, а простыми гуляющими по саду барынями. Бабушкина мама рассказывала о соленых рыжиках, детских болезнях и жареных карасях, а Крупская кивала: «Да-да, чудесные у вас дети».

Дети бегали тут же, рвали в огороде зеленые ягоды, кидали на крышу дома булыжники и выслушивали упреки матери, в общем, были нормальными детьми. Особенно они досаждали Ленину, он при их появлении захлопывал окна своей комнаты и завешивал их шторами. Но это их еще больше заинтриговывало, они как будто знали, что он в этот момент работал над их счастливым будущим.

Однажды бабушкина мама поливала в саду цветы и услыхала странный шум, доносившийся из ленинской комнаты. Почуяв беду, она бросила лейку и, вмиг очутившись на месте происшествия, увидела, как старший Павлик бегает вокруг стола, хватает бумагу, комкает и бросает ею в возмущающегося Ленина, и роняет стулья, и смеется. Анна Алексеевна поймала сына и строго наказала. Ильич долго потом собирал разбросанные рукописи и чернильницы и очень ругался, но четырехлетний дядя Павел так и не понял, какой он нанес урон социал-демократическому движению.

Крупской, однако, тоже не нравилось, что муж сидит целыми днями в четырех стенах, не жалея своего здоровья. Как-то раз, когда все с детьми пошли на море, она прибежала к нему и позвала: «Володя, успеешь еще, пойдем купаться!» Но бабушкины папа с мамой так и не дождались их, а когда возвращались назад, то услышали из флигелька Ульяновых: «Надежда! Ты совершенно несерьезно относишься к делу воспитания масс!!! Почему ты не работаешь над культурным...»,– раздались всхлипывания, и Генкели не сочли возможным присутствовать дальше при решении внутрипартийных вопросов.

Зато иногда Ильич сам выходил кататься на велосипеде. Надев английский костюм для велосипедной езды, он выводил велосипед за околицу, провожаемый любовными взглядами товарищей по партии, лихо отталкивался, заезжал на революционной скорости за угол и вскоре оттуда раздавался ужасающий грохот. Все в испуге бежали к нему, а Ленин, с дырой на коленке или синяком под глазом уже бодро хромал им навстречу, яростно улыбаясь и волоча велосипед с оторванным колесом. Из дому выбегала Надежда Константиновна, причитая, и принималась накладывать примочки, а Ильич сопротивлялся и ворчал: «Вот еще глупости, большевик я или нет!»

Вечером за столом Книпович подмигивал всем и спрашивал с притворным удивлением: «А что это у тебя, Ильич, с глазом-то?» Ленин кривился, трогал пальцем синяк. «Да так, – говорил он, – классовые противоречия – не шутка...» И начинал развивать мысль насчет того, что буржуазия не отдаст так просто свои позиции.

Шел 1907-й, бушевала реакция, поэтому и здесь, в этом райском уголке, царская охранка не оставляла в покое вождя мирового пролетариата. Время от времени, видимо, когда из среды предателей-оппортунистов приходил донос, в Финляндию из России наезжали жандармы...

Финская полиция к тому времени уже прониклась идеями мировой революции, в ту пору она была самой прогрессивной полицией в мире и очень уважала русских социалистов.

Накануне обыска на дачу каждый раз прибегал солдатик и на ломаном русском говорил, чтобы барин уходили. Ленин хлопал солдатика по плечу и, взяв пару книжек под мышку, шагал через сад к соседней деревеньке.

Часа через два прибывали злой усатый офицер, которому разбойный дядя Павел попал однажды между лопаток картофелиной, человек пять жандармов в пыльных шлемах и двое сопровождающих с финской стороны. Жандармы отдувались, с них лил пот, они устало присаживались на ступеньки крыльца, но офицер не хотел терять ни минуты и сразу же посылал их искать Ленина.

Ленина искали под крыльцом, где натыкались на подозрительного вида крокетный молоток, по всем комнатам, чердакам и зарослям крапивы. Финны ходили по пятам за усатым офицером, ища там же, где и он, и поминутно спрашивали: «А был ли Ленин-то? Может, Ленина-то и не было?»

Весь дом с интересом и некоторым беспокойством наблюдал за происходящим.


Бабушкина мама собирала детей, но дядя Павел убегал и строил полицейским рожи, а девочки – бабушкины сестры – хохотали.

Наконец, представители власти, чертыхаясь и кляня все на свете, покидали дом, задав перед уходом несколько вопросов хозяевам на предмет того, не видели ли они близ усадьбы подозрительных лысых мужчин.

Ильич все это время находился у местного крестьянина-марксиста Марти. Когда дядя Павел прибегал сообщить, что можно возвращаться, Ленин и Марти сидели за столом со скатертью с красными петухами и говорили про социализм. В основном говорил Ленин. Видимо, народу он доверял больше, чем склонным к демагогии меньшевикам. Собеседник все больше молчал – он не знал русского языка. Ильич разворачивал сложные логические цепи, а Марти смотрел на него задумчивыми глазами и согласно кивал.

Изложив последний тезис, Ленин отрывался от петухов, глядел ласково на Павлика, натягивал ему на уши свою конспиративную кепку, и, взявшись за руки, они отправлялись домой.

...Как-то случилось непредвиденное. Солнце клонилось к закату, Ильич с меньшевиками сидели на веранде, пили чай с вареньем и неспешно вели беседу. Споривших было видно издалека, и революционные речи ветер разносил на большое расстояние. Вдруг кто-то глянул и обомлел: по направлению к ним по дороге шел жандарм, размахивая шпагой, и мундир у него блестел на солнце, как начищенный медный чайник.

Все побледнели. Прятаться было поздно: идущий их всех уже увидел и, наверняка, пересчитал. Меньшевики завопили испуганно, забегали, как муравьи по горящему полену, стали прятать пенсне и шляпы в карманы.

Но Ленин не растерялся:

– Всем оставаться на своих местах! Спокойно! За нами трудящиеся массы.

И гениальное предвидение Ленина и тут всех спасло. Когда идущий приблизился, все увидели, что это брат бабушкиного папы – дядя Герман, который приехал в своей новенькой учительской форме, при шпаге и треуголке. Он, конечно же, тоже был передовым человеком и понимал народ, но все равно очень любил ходить в треуголке.

...А где-то в недрах России уже назревала новая революция. И Ленин вскоре уехал из Финляндии, уехал, так чуть-чуть и не дождавшись рождения моей бабушки, Марии Александровны.


История – это конкретные люди

ИЗ ИСТОРИИ НАУКИ

ХРОНИКА СЕМЬИ ГЕНКЕЛЬ, СОСТАВЛЕННАЯ М. А. ГЕНКЕЛЬ

(1993 г., апрель)

Часть 1. События. Факты. Люди

Детство

Двадцатые годы

Тридцатые – годы страха. Продолжение репрессий в сороковые Годы сороковые. Война

Часть 2. Семья

Отец (1872–1927). Его предки

Мать (1872–1952). Ее предки

Старший брат Павел

Младший брат Алексей

Сестры-близнецы Ольга и Нина

Анна

Мария

Часть 3. Встречи

Театральные впечатления

Встречи с писателями

Встречи с учеными

Часть 4. Мои дети, внуки А. Г. Генкеля

Георгий Анатольевич Воронов

Елена Анатольевна Москальцова

Татьяна Анатольевна Юшкова

Послесловие

ВОСПОМИНАНИЯ

Миронова В. Н. О профессоре Александре Германовиче Генкеле

Миронова Е. В. Незабываемые годы

Гринева Г. М. Работали много, но жили весело, дружно

Николаев С. Ф. Лебединая песня

Богословская О. И. М. А. Генкель – заведующая кафедрой русского языка и общего языкознания

Еремина Л. Ф. Я благодарна судьбе

Поришева Е. Ф. Ирина Алексеевна Генкель

Прокопьев М. Н. Г. А. Воронов: опыт практической экологии

Юшков Р. А. В Финляндии давным-давно (не из моих воспоминаний)


Мемуарное издание

Пермский университет в воспоминаниях современников

Выпуск III

УРАЛЬСКИЕ ПРОСВЕТИТЕЛИ:

СЕМЬЯ ГЕНКЕЛЬ


Ответственный за выпуск А. С. Стабровский

Редактор Л. А. Богданова

Технический редактор Г. А. Ковальчук

Корректор Г. А. Прозументик


ИБ № 92

Лицензия ЛР № 020408 от 12.02.92


Сдано в набор 16.02.96 Подписано в печать 15.04 96. Формат 60X84 1/16- Бум. тип. № 1. Печать высокая. Гарнитура литературная. Усл. печ. л. 9,07 + вкл. Уч.-изд. л. 10. Усл. кр.-отт. 9. Тираж 1200 экз. Заказ 44. С. 7.

Издательство Пермского университета.

614600. Пермь, ул. Букирева, 15

Типография Пермского университета.

614600. Пермь, ул. Букирева, 15.

Notes

[

←1

]

Статья, написанная П. А. Генкелем, была опубликована в «Ботаническом журнале» (1976. Т. 61, № 2. С. 272–275); здесь приведена с небольшими сокращениями.

[

←2

]

Название кафедры менялось: первоначально – ботаники, затем – морфологии и систематики растений, теперь – ботаники и генетики.